Глава 1. Подвал

Среднеуральск, февраль две тысячи двадцать пятого. Утро, минус двадцать семь, дворники ещё не вышли, троллейбус едет по слою свежего снега, как утюг по простыне.

Четвёртый сидит на кухне и пьёт растворимый кофе. Он его не любит, но в семь утра шевелить турку — это насилие над собой, а Четвёртый человек гуманный. Растворимый — компромисс между человеком и кофе, в котором проиграли оба.

Он смотрит в окно. Окно выходит во двор пятиэтажки. Во дворе по сугробам идёт мужчина с маленькой собачкой. Собачка несёт в зубах сосиску — где взяла, неизвестно. Мужчина не пытается отнять. В этом есть что-то правильное.

Четвёртый берёт телефон. Девять сообщений в рабочем чате, всё про макет каталога мебели. Каталог уже четыре дня согласовывают, потому что директор фабрики хочет, чтобы шрифт передавал ощущение тепла дерева. Никаким шрифтом передать ощущение тепла дерева нельзя, потому что шрифт это шрифт, а дерево это дерево. Но Четвёртый этого директору не объясняет — Четвёртый объясняет это макетом, в третьем варианте.

Третий вариант директору тоже не нравится.

— Ну ладно, — говорит Четвёртый кофе. — Будет тебе, родной, четвёртый вариант.

Кофе молчит.

В студии он работает с восьми. Студия маленькая — три дизайнера, один айтишник, бухгалтер на полставки, кот. Кот зовётся Шрифт, потому что иначе он не отзывается. Шрифт сидит на принтере и греется.

Четвёртый садится за свой Mac, открывает файл, и в этот момент — между нажатием на ярлык и появлением окна — у него в нижней челюсти, в том месте, где семь лет назад удалили шестой зуб справа, начинает ныть.

Зуб удалили чисто. Корней не оставили. Зубной врач — Гаджи Магомедович, восьмого этажа на Малышева — даже снимок показал. Корней нет.

А ноет.

Уже два года. То сильнее, то слабее. Когда сильно — это знак. Какой знак, Четвёртый пока не знает. Он давно перестал спрашивать.

— Ну что, — говорит он зубу. — Кто шевелится сегодня.

Зуб не отвечает. Но ноет крепче. Это значит — не местное. Не кто-то на улице. Что-то крупное, далеко.

Четвёртый кивает зубу и открывает четвёртый вариант макета.

К часу дня директор согласовал. Согласовал он не потому, что вариант стал лучше, а потому, что у директора в час дня обед, и он хочет в "Хмель" на ребрышки. Дизайн всегда согласовывается перед обедом или после третьей рюмки, эти два окна в сутках.

Четвёртый сохранил, отправил в печать, выпил воды. Зуб ныл всё время. Зуб ныл, когда он шёл в курилку. Зуб ныл, когда он трогал нос Шрифта. Зуб ныл, когда он попрощался с бухгалтером Татьяной Сергеевной.

— Простудился? — спросила Татьяна Сергеевна. — Вот лицо у тебя такое, как будто простудился.

— Зуб, — сказал Четвёртый. — Зуба нет, а он ноет.

— Это из-за погоды, — сказала Татьяна Сергеевна. — У моего деверя то же самое. Магниторное.

— Магниторное, — согласился Четвёртый.

Татьяна Сергеевна часто говорила слова, которые звучали как настоящие, но не были. Магниторное. Атмосфильное. Психотропическое. Что-то в её мозгу подменяло окончания. Это никому не мешало, наоборот, иногда помогало.

Четвёртый шёл домой пешком. Пешком сорок минут, на маршрутке двадцать. Он любил пешком. Снег скрипел уверенно, мороз прижимал к щекам, и зуб всё ныл, всё ныл, всё ныл, и думалось хорошо.

Дома он не разделся. Скинул куртку на крюк, шапку поверх куртки, ботинки оставил в коридоре. Мимо кухни прошёл. Мимо комнаты прошёл. К двери, за которой лестница вниз — в подвал.

В этом доме у каждой квартиры свой кусок подвала. Дом старый, шестидесятых, с большими подвалами под банки и картошку. У соседки сверху там стоит советский холодильник, в котором лежит шуба и две трёхлитровые банки маринованных огурцов с осени. У соседа снизу там лыжи и брат соседа. Шучу, у соседа снизу там стол и тиски, он деревянщик, делает табуретки на заказ.

У Четвёртого в подвале — штука.

Штука стоит на низком верстаке посередине бывшего угольного помещения. Угольное помещение Четвёртый отмыл год назад. Отмывал три недели. Стены побелил, пол положил листами OSB, в углу поставил масляный обогреватель — холодно зимой, и руки мерзнут. Сверху повесил две лампы, одна нормальная, вторая — синяя, для какой-то дури, но синяя ему почему-то нравится, и он её часто не выключает.

Штука — не похожа ни на что.

Четвёртый сам не знает, как её называть. Когда он начал её собирать, он называл это проектом. Через полгода он перестал так называть, потому что у проекта есть конец, а у этого — нет. Сейчас он называет это штукой. У штуки есть основание — деревянное, из бука, пропитанное льняным маслом, миллиметровая шлифовка. На основании — медный диск, диаметром восемнадцать сантиметров. На диске — система медных же дуг, разной высоты, переплетающихся не как должны. То есть, когда Четвёртый их закладывал, он каждый раз проверял по чертежу. Чертежа нет. Чертёж был в голове и менялся каждый день. Четвёртый закладывал так, как чертёж говорил сегодня. На следующий день дуга стояла иначе, чем должна была. Четвёртый её перепаивал. И снова она стояла иначе.

Это длилось четыре месяца. Потом перестало. Дуги встали. Сейчас они стояли уже четыре месяца на одном и том же месте, и Четвёртый понял, что всё. Конструкция нашла себя.

Сверху над дугами — не закреплённый, висящий в воздухе на тонких нихромовых нитях — сидит маленький чёрный шарик. Шарик из эбонита, выточенный самим Четвёртым на старом советском токарном станке, который он купил у сына деревянщика снизу за восемь тысяч рублей. Диаметр шарика — двадцать два миллиметра. Шарик висит над диском, на расстоянии восьми сантиметров над центральной точкой переплетения дуг.

Шарик — единственное в штуке, что Четвёртый не сделал по плану. То есть план у шарика тоже не было. Шарик появился сам. Вернее, появился он, конечно, через токарный станок и руки Четвёртого, но решение его сделать пришло не из думанья. Просто однажды Четвёртый ел кашу, и в каше шевельнулся образ — чёрный шарик. И Четвёртый отложил ложку и пошёл точить.

Шарик молчит.

Четвёртый сел на табурет напротив верстака. Снял очки, протёр их подолом свитера. Посмотрел.

Зуб ныл.

— Что-то, значит, происходит, — сказал Четвёртый шарику.

Шарик не ответил. Шарик никогда не отвечал. Но иногда — иногда — в нём как будто менялся ответ. Не движение. Не звук. Сдвиг отношения. Как будто шарик стоял к тебе одной стороной, а потом, без поворота, оказался стоящим другой.

Сейчас шарик стоял внимательно.

— Угу, — сказал Четвёртый. — Я тоже это чувствую.

Он встал, подошёл к ноутбуку, который держал на полке у входа в подвал. Ноутбук был старый, без интернета, с одним только текстовым редактором. Четвёртый завёл его специально, чтобы ничего другого там не водилось. В ноутбуке у него лежал журнал. Журнал он начал вести год назад, после того как одна странная женщина в трамвае сказала ему: молодой человек, вы записывайте, иначе забудете.

Женщина была обычная, в пуховике, с сумкой "Магнит". Сказала и вышла на следующей остановке. Четвёртый вернулся домой, открыл ноутбук, и с тех пор — записывает.

Он открыл журнал. Последняя запись три дня назад.

Третье февраля. Сон: серый шар висит над водой, вода красная, не от крови, от какого-то минерала. На воде лодки, в лодках люди в белых одеждах. Одежды слишком белые для воды. Меня это раздражало. Проснулся в три, не смог заснуть до пяти.

Четвёртый пробежал глазами вниз по записям. Февраль, январь, декабрь. Сны, сны, сны. Иногда — наблюдения за зубом. Иногда — заметки про штуку: сегодня правая дуга гудела, пока я её не поправил на полмиллиметра. Иногда — странные обрывки: я знаю, что в Хабаровске сейчас идёт снег. Я не был в Хабаровске никогда.

Он открыл новый день, набрал:

Семнадцатое февраля. Зуб ноет с утра, крепко, без перерыва. Что-то крупное и далёкое. Калифорния? Не знаю. Шарик в подвале стоит внимательно, как пёс. Штука гудит чуть слышно, на старом моём слухе у самого порога. Надо проверить форум.

Форум был один, последний. Старая русскоязычная площадка про забытую советскую электронную музыку — всякие НИИ, экспериментальные студии, синтезаторы АНС, ленинградский эксперимент шестидесятых. Туда заходило человек двадцать в неделю, все с никами без аватарок. Четвёртый туда заходил сам не зная зачем. Просто иногда заходил, читал, уходил.

Год назад там появился пользователь восьмой. Без аватарки, как все. Постил редко, по одному сообщению в две недели, иногда в месяц. Сообщения короткие, по делу. Не подскажете, не сохранились ли записи лаборатории Бурлюка зимы шестьдесят восьмого? Кто-нибудь работал с архивом Артемьева до девяносто четвёртого? Четвёртый ему пару раз отвечал — у Четвёртого были некоторые материалы по этой теме, не профессионально, для души. Восьмой благодарил коротко. Один раз прислал в личку файл — записи, которых нигде нет, оцифровка с ленты семьдесят третьего года. Четвёртый их слушал ночами. От этих записей у него в груди делалось тёплое место, маленькое.

Сейчас Четвёртый открыл форум.

На главной странице — новый пост от восьмой, час назад.

Кто-нибудь из ваших чувствует сегодня, что что-то поехало? Если да — отзовитесь в личку.

Под постом — ничего. Никто не отозвался.

Четвёртый смотрел на пост секунд десять. Зуб ныл ровно. Шарик в подвале стоял внимательно. Штука гудела на пороге слуха.

Он открыл личку, набрал:

Я.

И отправил.

Через полминуты пришло:

Адрес. Когда сможете.

Четвёртый посмотрел адрес. Среднеуральск, та же сторона, район у леса, девятиэтажка серии семьдесят пятого года. Двадцать минут на маршрутке.

Он закрыл ноутбук. Подошёл к штуке, положил ладонь рядом с шариком — не на сам шарик, а в воздух, в десяти сантиметрах. От шарика шло слабое тёплое поле. Чувствовалось это не кожей, кожа холодная. Чувствовалось чем-то под ключицей.

— Я ненадолго, — сказал он штуке.

Поднялся наверх, снова надел куртку, шапку, ботинки. Зуб всю дорогу до маршрутки ныл сильно, сердито. На маршрутке притих. У дома Восьмого почти не ныл — только подсвечивал, как фонарь, оставленный включённым в чулане.

На лавке у подъезда сидела бабка. Бабка посмотрела на Четвёртого, посмотрела внимательно — снизу вверх, потом сверху вниз — и сказала:

— Ну вот, наконец.

— Что наконец? — спросил Четвёртый.

Бабка пожала плечами:

— А я знаю, милый? Идёшь — значит, наконец. Ключ в номере шесть оставлен под ковриком, лезь сразу, он на крыше курит.

— Откуда вы знаете, что мне в шестую?

— А куда ещё, — сказала бабка и стала шарить в кармане за семечками.

Четвёртый постоял ещё секунду. Бабка семечки нашла, начала лузгать. На него больше не смотрела.

— Спасибо, — сказал он.

— Иди, иди, — сказала бабка. — Зуб у тебя ноет на весь подъезд, я не вытерплю.

Четвёртый зашёл в подъезд.

Зуб ныл уже только на одной стороне, и был этой стороной обращён ровно вверх — туда, на крышу.