Глава 6. Куратор

Куратор позвонил в среду.

Это была первая среда после крыши. Чет ещё не уехал в Москву к Терапевтке — Восьмой перенёс на следующую неделю, сказав, что что-то поджимает, и пусть Чет сначала разберётся со своим. Чет своё разбирал — то есть вечерами сидел у штуки в подвале и писал в журнал. Журнал распух за пять дней больше, чем за весь предыдущий год.

В среду на рабочий телефон позвонил мужчина, представился: Лев, куратор галереи "Корова", Москва, занимаюсь современным графическим дизайном с уклоном в типографику и микро-полиграфию.

— У нас в планах сборная выставка молодых типографов, — сказал Лев. — Мне передали несколько ваших работ. Ваш постер для фестиваля "Зимний звук" две тысячи двадцать третьего года — это что-то очень редкое, чистое, я бы хотел поговорить о возможном участии. Вы есть в Среднеуральске сегодня вечером? Я как раз там по делам, уезжаю завтра в обед.

Чет мгновение колебался.

В груди у него — в той точке, где жил холод и где после крыши потеплело — слегка кольнуло. Не больно. Холодным остриём, маленьким. Зуб не ныл, но голос Льва в трубке как будто шёл с какой-то задержкой. Микроскопической. Звуковая карта телефона работала чисто, дело было не в ней.

— Есть, — сказал Чет. — Можем встретиться в шесть в кафе "Тополь" на Малышева.

— Прекрасно. До шести.

Чет положил трубку и сразу набрал Восьмого.

— Зовут на встречу, — сказал. — Куратор из Москвы, выставка типографики. Голос с задержкой.

— Видишь, — сказал Восьмой. — Я говорил, что скоро. Иди.

— Что делать.

— Ничего. Сиди, пей чай, разговаривай. Не торопись соглашаться, не торопись отказывать. Просто будь там.

— А как.

— Никак. Ты ещё ничего не умеешь. Я не буду объяснять — ты бы тогда напрягся, а напрягаться нельзя. Просто сиди и пей чай. Что бы ни почувствовал — пей чай.

— Бля.

— Бля. После встречи позвони. Расскажешь.

В шесть Чет сидел в "Тополе".

"Тополь" — это маленькая кафешка во дворе бывшего НИИ. Туда мало кто заходил. Деревянные столы из необработанной сосны, лампочки Эдисона на чёрных проводах, бариста с татуировкой ленинградского трамвая на запястье. В шесть вечера зал был пустой почти — две девочки за дальним столом с одной чашкой на двоих, парень с ноутбуком у окна.

Лев пришёл ровно в шесть. Высокий, худой, в чёрном пальто, чёрная водолазка, очки в тонкой оправе. Лет тридцати пяти. Лицо — приятное, открытое, чисто бритое. Улыбка — настоящая, не вежливая. Рукопожатие — нормальное, не сухое и не вязкое.

Он сел напротив. Заказал капучино без сахара. Достал из портфеля папку с распечатками.

— Я очень рад, — сказал. — Я вас давно отслеживаю. Ваш "Зимний звук" — для меня лично был открытием. Шрифт у вас там — это же вариация на ленинградскую гарнитуру тридцать второго, я правильно понимаю? Татлинская школа?

— В целом, — сказал Чет. — С некоторыми вольностями.

— Вольности — самое интересное. Дизайн без вольностей это не дизайн, это бухгалтерия.

Лев улыбнулся. Чет улыбнулся в ответ. Это было приятно — давно с Четом никто не говорил про шрифты со знанием. В студии все говорили про "теплоту дерева" и "ощущение премиум". Здесь сидел человек, который реально знал татлинскую школу, и это было хорошо.

И вместе с тем —

в груди у Чета что-то делало шаг назад

Шаг — был тонкий. Не движение тела, не сжатие. Какое-то вкаточение чего-то внутреннего на полсантиметра вглубь. Чет даже не сразу зафиксировал. Зафиксировал на следующей реплике Льва.

— Я хотел бы предложить вам участие в групповой выставке "Микропись" в апреле, — продолжал Лев. — Это будет в галерее "Корова" в Москве, потом, возможно, в Питере. Семь авторов. Я к каждому подхожу индивидуально.

— Спасибо, — сказал Чет.

— Я вижу у вас есть любительский постер двадцать четвёртого, — Лев перелистнул в папке. — "Свет в подвале". Я нигде его не нашёл в открытом доступе, но мне его прислал один знакомый. Это очень личная вещь. Ваше же?

Чет посмотрел.

Постер "Свет в подвале" Чет сделал в сентябре прошлого года, когда штука у него почти достигла нынешнего вида. Он нарисовал её. Не саму штуку — её тень. На постере стояла подпись от руки, в углу, мелко: "для своих". Постер он не выкладывал нигде. Распечатал три копии: одну повесил в подвале, одну подарил соседу-деревянщику снизу, одну отдал на работе бухгалтерше Татьяне Сергеевне (Татьяна Сергеевна сказала: магниторное).

— Это моё, — сказал Чет. — Откуда у вас?

— Знакомый из Москвы прислал. Сказал, увидел в одной частной коллекции.

в груди вкаточение пошло глубже

Чет почувствовал странность.

Постер, который он подарил соседу-деревянщику, висит у него в мастерской — Чет на прошлой неделе там был, видел. Постер, отданный Татьяне Сергеевне, висит у неё на работе — Чет видит каждый день. Постер из подвала Чет видел вчера. Все три экземпляра на месте.

В частной коллекции в Москве лежит четвёртая копия, которую Чет не делал.

— Это интересно, — сказал Чет. — У меня было только три копии, и все на месте.

Лев чуть приподнял бровь. Пожал плечами:

— Видимо, кто-то скопировал. Знаете, у нас в современном искусстве это часто. Хорошая вещь не задерживается у автора.

в груди — вкаточение остановилось, но осталось как глубокая ямка

Чет почувствовал в этом моменте странную тишину. Бариста за стойкой как раз отошёл за молоком. Девочки за дальним столом одновременно посмотрели в свои телефоны. Парень у окна закрыл ноутбук. Тишина была короткая, секунды три, но в ней — было, как будто кто-то на момент сделал звук тише на пульте.

Потом всё вернулось.

— А расскажите, — Лев чуть наклонился, — что вообще для вас этот ваш "подвал". У вас есть студия отдельная? Мастерская?

— Я работаю дома, — сказал Чет ровно. — В свободное время.

— То есть подвал — реальный подвал?

— У меня в доме есть подвал. Стандартный для девятиэтажки. Я там немного храню вещи. Иногда что-то делаю руками.

— Что делаете?

Чет медленно отпил чая.

в груди — ямка стала шевелиться

— Делаю, — сказал он. — Это сложно объяснить. У меня небольшой токарный станок там. Иногда что-нибудь точу. Шахматы один раз делал.

— Из чего?

— Орех.

— А сейчас что делаете?

— Сейчас отдыхаю.

Лев помолчал. Улыбнулся. Улыбка стала чуть-чуть другой — Чет не мог сказать, чем именно, но другой. Может быть, дольше, чем нужно. Может быть, шире на полмиллиметра. Никто бы не заметил. Чет тоже бы не заметил, если бы не ямка в груди.

— Хорошо, — сказал Лев. — Я не настаиваю. Художники имеют полное право не показывать незаконченное. Я уважаю.

Он перешёл к деталям выставки. Сроки, гонорар, требования к авторским правам. Чет слушал и кивал, и говорил да, понятно, я подумаю, вышлите письмо. Голос его звучал нормально. В груди ямка шевелилась всё это время.

Через полчаса Лев посмотрел на часы:

— У меня встреча на восемь. Я был очень рад. Будем на связи?

— Будем, — сказал Чет.

Они встали. Лев — провожая Чета мимо стойки к двери — на секунду положил ладонь ему между лопаток. Лёгко, как делают со знакомым, продолжая разговор о шрифте. Жест был ничего не значащий. Чет на нём не задержался. Лев убрал руку, протянул её для рукопожатия.

В рукопожатии — оно было обычное, нормальной длительности, не вязкое — но в момент, когда их ладони сомкнулись, Чет почувствовал, как в груди ямка резко поползла вверх, к горлу, и оттуда вниз, через всё тело, до пят. Это длилось ровно одно сердцебиение. Потом прошло.

Лев улыбнулся всё той же улыбкой и ушёл.

Чет постоял у столика. Сел обратно. Заказал ещё чая.

Через десять минут вышел в туалет — холодный кафельный туалет, лампа дневного света, зеркало. В зеркале он на себя посмотрел.

Лицо своё. Глаза свои. Но в глазах — что-то новое, маленькое.

Чет наклонился ближе к зеркалу. Долго смотрел.

В правом глазу, ближе к зрачку — пятнышко. Тёмное, размером с зерно. Раньше его там не было.

Чет потёр глаз. Пятнышко не исчезло.

Он вернулся за столик, расплатился, вышел на улицу. На Малышева снег уже не падал. Стояло безветрие, фонари жёлтые, на тротуаре блестящая корка от подтаявшего и заледеневшего за день.

Чет позвонил Восьмому.

— Вернулся, — сказал.

— Как ты.

— Не знаю. Пятно в глазу.

— В правом или левом.

— В правом.

— У зрачка.

— Да.

Восьмой помолчал.

— Это нормально, — сказал. — Не бойся. Пройдёт. Тебе сегодня нельзя идти в подвал.

— Почему.

— Сегодня — нельзя. Завтра можно. Сегодня ты ляжешь спать в куртке и в шапке. Не раздевайся. Я тебе сейчас скину адрес — это другая квартира, не моя. Ключ найдёшь в почтовом ящике. Просто переночуй там и спи.

— А моя квартира.

— Туда сегодня не возвращайся.

— Восьмой. Что произошло.

— Завтра расскажу. Сегодня просто доверься. Едь по адресу.

Чет постоял на улице. Холода не чувствовал — внутренне ему было ровно жарко, как будто кто-то открыл в груди заслонку.

— Окей, — сказал он. — Адрес.

Через двадцать минут он сидел в маленькой однокомнатной на втором этаже хрущёвки во Втузгородке. В квартире было пусто — кровать, тумбочка, лампа, на тумбочке — стакан с водой и пачка крекеров. На полу под кроватью — одеяло. Чет понял, что у Восьмого таких квартир, видимо, несколько.

Он лёг прямо в куртке и шапке, как сказали. Положил телефон рядом.

Засыпая, он думал: постер. четвёртая копия. где он её взял.

И ещё: татлинская школа — он реально знал, или это часть разговора. И ещё: он не сделал ни одного крупного движения. Что это вообще было?

И последнее, что подумал перед тем, как заснул:

Я не помню, чтобы рассказывал ему про мой стол. Но он сказал "ваш стол". Откуда он это знал.

Между лопаток у него зачесалось. Точечно, в одной точке, чуть левее центра. Чет почесался плечом о ткань куртки, прижался спиной к матрасу. Зуд прошёл.

И заснул.

В правом глазу — пятнышко за ночь не уменьшилось. Утром Чет в зеркале маленькой ванны увидит его снова, в более ярком свете, и поймёт, что там не одно пятно, а несколько. Они расположены кольцом вокруг зрачка. И между седьмой и первой точкой — зазор, чуть большего, чем между остальными. От каждой точки внутрь радужки идёт короткая царапина, и эти царапины не сходятся в центре.

Чет посмотрит, и закроет глаза, и сядет на бортик ванны.

И что-то внутри него — далёкое, тонкое, идущее из той точки, которая у него под ключицей — узнает знак.

Узнает первый раз в этом теле.

Не вспомнит. Узнает.