Глава 8. Терапевт

Поезд шёл сутки и ещё четыре часа.

В купе их было трое: Чет, Восьмой и женщина с собакой. Собака была маленькая, белая, в розовом комбинезоне, спала на нижней полке у женщины в ногах. Женщина ехала из Среднеуральска к племяннику в Балашиху на юбилей. Племяннику исполнилось пятьдесят, и она везла ему два литра самогона на калгане и банку маринованных грибов.

Восьмой её разговорил за две станции. Он умел такое: сидел тихо, потом вставлял одну фразу — и человек начинал рассказывать жизнь. Племянник, его жена, которая совсем не по нему — разговаривает мало, бывший муж самой женщины, который умер от водки в две тысячи одиннадцатом, и собака, которую женщина взяла из приюта, и собаке было очень страшно ездить в поезде, и она поэтому в комбинезоне, чтобы пахло домом.

Чет сидел и слушал. Иногда что-то говорил — пустяки, не мешая. Зуб у него с самой крыши не ныл совсем. Это было странно в том смысле, в котором рука перестаёт болеть, на которую болела двадцать лет — ты сначала радуешься, потом начинаешь подозревать, что что-то отвалилось.

Под утро в окне мелькнула Тула. Чет дремал у окна, прислонившись к холодному стеклу. В дрёме ему показывали — не сон, а как будто прокрутку. Подвал. Шарик висит. От шарика нити тонкие, в восемь сторон, расходятся вверх. Нити проходят сквозь потолок подвала, сквозь пол его кухни, сквозь крышу его дома, и идут в небо, и в небе — соединяются с другими. Не с ниточками сети, нет — с другими тонкими нитями, идущими из других подвалов, из других кухонь, из других никому не интересных углов мира.

Чет проснулся, посмотрел на руку. На указательном пальце — тёплая точка. Маленькая. Как от лампы накаливания.

Восьмой не спал. Сидел на полке напротив, с термосом, в руке — кружка с чем-то горячим.

— Видишь? — спросил.

— Угу.

— Хорошо. У тебя в подвале сейчас работает.

— Без меня?

— Ты её зажёг две недели назад. Она теперь сама. Ты — пусковой механизм. Дальше она работает как калильная свеча в дизеле.

— Хорошее сравнение.

— Я инженер был в одном из тел. По дизелям. С тех пор всё через дизель объясняю.

Москва встретила запахом жжёного хлеба и солёным ветром с тающего снега. На вокзале толпы — Чету в Москве всегда казалось, что он попал не в город, а в один большой движущийся конвейер, и конвейер несёт его куда-то против воли. Восьмой шёл рядом ровно, не торопился. У него тоже была походка не московская. Они вышли через старый вестибюль на Комсомольскую, спустились в метро.

Ехали до Кропоткинской. Вышли. Дошли до арбатского переулка, в который Чет до того ни разу не заходил. Дом — старая четырёхэтажка с высокой парадной, лепниной по фасаду, зелёной краской на фасаде, облупленной и подновлённой кусками. Вошли в подъезд — и в подъезде сразу запахло: книгами, пылью, жасмином и совсем чуть-чуть ладаном.

— Готов? — спросил Восьмой.

— А я понимаю, к чему готовиться?

— Не понимаешь. Это нормально.

На третьем этаже одна дверь. На двери — латунная табличка, приём по предварительной записи, без имени, без специализации. Восьмой нажал на кнопку. Отозвалось мгновенно — будто за дверью ждали. Дверь открылась.

На пороге стояла она.

Лет пятидесяти пяти. Высокая. Серая коса перекинута через левое плечо, длинная, до пояса. Лицо — спокойное, очень спокойное, не от практики, а как будто такое от природы. Глаза — серые, прямые, не пробивающие, но видящие. Шерстяная кофта землистого цвета, длинная юбка, шарф на шее повязан как-то по-крестьянски, без декоративности.

Она посмотрела на них, не улыбнулась, кивнула.

— Заходи, — сказала Чету. — Восьмой, чай в кухне, сделай себе сам.

— Сделаю, — сказал Восьмой и пошёл налево.

Чета она повела направо. Длинный узкий коридор с книгами по стенам — снизу до потолка, плотно. Книги старые, разные, без витрины. На одной из стен — маленький стенд с детскими рисунками. На другой — фотография какой-то лесной поляны, чёрно-белая, без подписи. Дверь в конце коридора — низкая, старая, со стеклянным глазком в форме шестиугольника. Она открыла её, пропустила Чета вперёд.

Кабинет — комната с одним окном во двор, низкий потолок, в углу — кресло, напротив — диван. Между ними — низкий столик, на столике уже стояло две чашки чёрного чая в простых белых чашках, и рядом — тарелка с двумя кусками чёрного хлеба и солью на бумажной обертке.

Чет сел на диван. Она — в кресло.

Минуту они сидели молча.

Чет хотел что-то сказать. Открыл было рот. Она посмотрела на него — не строго, спокойно — и он закрыл рот.

— Сначала я, — сказала она. — Потом ты.

— Хорошо.

— Я знаю, кто такой Восьмой. С девяносто восьмого года, через знакомого. Сама с ним встречалась два раза в жизни. Третий раз — сегодня. Он мне сказал три дня назад, что приедет с тобой. Сказал — он горячий, на него обращают, ты будь готова. Я готова. Я тебя жду.

Чет кивнул.

— Тебя обратил Лев, — сказала она. — Я знаю кто такой Лев, видела его пару раз на московской арт-сцене. Лев не сам по себе. В нём оно лет с тридцати, по моей оценке. Раньше в нём было ещё что-то — какой-то след, какой-то живой человек, я с ним не работала, но судя по тому, что я видела на фотографиях двадцатых годов, он был — было ему лет двадцать пять — чувствительный. Сейчас он пустой. Это нормально. Грибница не оставляет.

— А он знает?

— Нет. Поэтому опасен. Если бы знал, было бы проще. С ним можно было бы говорить. С тем, кто не знает — нельзя. Он передаст любое твоё слово вверх, и оно пойдёт по сети.

— Ясно.

— У тебя в радужке был знак. Восьмой написал. Покажи.

Чет наклонился к ней. Она посмотрела внимательно.

— Уже сошёл, — сказала. — Но след в радужке остался. Тонкая царапина внутрь от верхней точки. Видишь, кстати?

— Где.

— У зеркала когда будешь — посмотри. Шесть точек ушли совсем, две полупрозрачные, одна оставила тонкую линейку. Это твой паттерн в лёгкой записи. Ты теперь его умеешь — сам не зная, что умеешь. Когда будет нужно — он всплывёт сильнее. Знай.

Чет кивнул.

— Теперь ты, — сказала она.

— Что я.

— Расскажи мне про штуку в подвале.

Чет рассказал.

Он рассказывал двадцать минут. Без структуры — как пришло, так и говорил. Про эбонитовый шарик, про медные дуги, про то как они два месяца переставлялись каждую ночь, про четыре месяца стояли на одних местах, про лампу синюю, про журнал, про сон с серым шаром над красной водой, про обычную работу и Татьяну Сергеевну, про "магниторное", про снегоуборочные машины, про кота Шрифта. Получился такой неровный кусок жизни, и она слушала, не перебивая.

В конце Чет сказал:

— Я не знаю, нужно ли это вам. Я не знаю, что мне рассказывать.

— Не надо знать, — сказала она. — Я слушаю не содержание. Я слушаю — где у тебя дыра, и где у тебя то, что эту дыру держит.

— И что вы слышите.

— Слышу одно. У тебя сейчас дыры мало. У тебя сейчас — много того, что держит. Это неожиданно. Потому что обычно у новичков, которые два года назад очнулись, дыры много, а держателя — почти нет. Им нечем выдерживать собственное пробуждение. У тебя — ровно наоборот. У тебя что-то очень старое. Старше, чем ты сам.

— Что это.

Она долго смотрела на него.

— Не знаю, — сказала. — Восьмой знает. Но не говорит. Он это и не сейчас тебе скажет. Он это тебе скажет, когда ты сам начнёшь догадываться.

— А я начну?

— Если работа пойдёт — обязательно. Догадаешься через одну сцену. Какую — не скажу, иначе ты её ждать будешь, и она не случится.

— Бля.

— Согласна, — сказала она и впервые за разговор улыбнулась. Улыбка была короткая, в уголках глаз. — Так все говорим.

Они выпили чай. Чет стал есть хлеб с солью. Соль была какая-то крупная, морская, странного для городской кухни вкуса. От хлеба и соли Чету стало хорошо в животе — не от еды, от чего-то ещё.

— Слушай, — сказала она. — Тебе сейчас нельзя ехать домой. Лев будет ждать тебя там до пятницы как минимум. Поживёшь у меня неделю. У меня большая квартира, я одна, племянница приходит на выходные. Места хватит. Восьмому тоже придётся остаться — не одного же тебя оставлять.

— Племянница, — сказал Чет.

Она посмотрела внимательно.

— Что.

— Просто слово.

— Племянница — это Молодая. Её зовут — она тебе сама скажет, как её зовут, я сейчас не буду. Двадцать два года. Бухгалтер по образованию, преподавательница экономики, по выходным ведёт игры. У неё мать — деструктивная, последние четыре года Молодая живёт у меня. Отец её, мой брат, погиб, когда ей было полтора. С тех пор я при ней.

— Как Восьмой при мне.

— Что-то вроде. Только Восьмой при тебе вертикально, а я при ней горизонтально. Она не моя ученица. Она — рядом.

— А она что-то знает о…

— О сетке? Нет. Догадывается, не знает. Хорошо догадывается — она по природе так устроена. Внутри неё нет оно совсем. Это редкость. Девочка чистая в очень специфическом смысле — у неё внутри ни паутины, ни узелков, ни даже маленькой плёночки. Просто канал. Она может многое. Но я ей пока не показываю.

— Почему.

— Потому что зачем. Ей и так хорошо. Когда станет нужно — увидит. До тех пор пусть живёт. У человека должно быть детство, даже в двадцать два.

Чет кивнул.

— Ладно, — сказала она. — Сейчас Восьмой допивает чай в кухне. Я к нему пойду на пять минут, поговорю про то, как мы тебя расположим. Ты пока посиди тут, ничего не делай. Если хочешь — посмотри книги в коридоре. Если хочешь — закрой глаза.

Она вышла.

Чет посидел минуту. Потом встал, вышел в коридор. Подошёл к стене с детскими рисунками.

Рисунки были разные. Дети разного возраста. Цветные карандаши, гуашь, фломастеры. Дома, мамы, папы, кошки, кораблики. Обычные.

Ровно посередине стенда — один рисунок выделялся.

Бумага старая, пожелтевшая. Цветные карандаши, толстые, советского времени. На рисунке — серый шар, висящий над водой. Вода красного цвета. В углу подписано детским почерком: Молодая, 7 лет, мне это часто снится.

Чет постоял.

Потом пошёл в кухню.

В кухне Восьмой и Терапевтка сидели за столом, не за чаем — за разговором. Когда Чет вошёл, они одновременно посмотрели на него.

— Я видел тот же сон, — сказал Чет. — Серый шар над красной водой. Лодки с людьми в белых одеждах.

Терапевтка ничего не сказала.

Восьмой поставил кружку.

— Когда, — спросил.

— Третьего февраля. Записал в журнал.

Восьмой помолчал.

— Чет, — сказал. — Дело такое. Три февраля Молодой снился тот же сон. Она утром мне написала через тётку.

— И.

— И мы с ней — никак не пересекаемся. Ни через сеть, ни через узлы, ни через грибницу. Между вами с Молодой нет ниточки в нашей сетке. Мы с ней не на одном уровне.

— Тогда как.

— А вот это, — сказал Восьмой, — главная новость дня. Мы оказались с тобой в общем сне. Это значит — где-то есть слой, который мы не знаем. Слой, в котором сны общие.

— Сетка снов?

— Сетка снов, — повторила Терапевтка. — У нас её в карте нет. Восьмой, у тебя в карте была?

— Нет.

— У меня нет.

Они помолчали все трое.

— Хорошо, — сказала Терапевтка. — Значит, у нас в книге появилась глава, которой не было.

— Это плохо? — спросил Чет.

Восьмой посмотрел на Чета. Глаза его были спокойные, но в этой спокойности — впервые за всё время — что-то слегка засветилось.

— Это, — сказал он, — может быть, очень хорошо.

И отпил чая.