Глава 10. Деревня

В Москве они задержались на четыре дня, и за эти четыре дня — снаружи — не произошло почти ничего.

Чет ходил в книжный на Большой Никитской, в галерею на Винзаводе, в маленький музей советского быта на Мясницкой. Всюду вёл себя как турист — медленно, с открытым лицом, ничего не покупал, в журнал не записывал. Восьмой оставался дома у Терапевтки и читал. Что — Чет не выяснял. Книга была в крафте, без обложки.

Терапевтка работала. Двое клиентов в день, по полтора часа каждый. Между сеансами она делала кашу с сыром, разливала чай, и втроём они садились на полтора часа за стол. Не разговаривали ни о чём важном. Иногда Терапевтка молчала. Молчала она хорошо — её молчание было отдельная ткань комнаты, в которой было удобно.

В четверг Молодая приехала на выходные.

Она появилась в шесть вечера, в чёрной куртке-пуховике, ниже колен, в шапке, в ботинках на молнии. Высокая, стройная, рыжеватая, с тонким лицом, на котором сразу читалась внимательность — не настороженная, а спокойная, разглядывающая. Она вошла в прихожую, кивнула Чету как давнему знакомому, поцеловала тётку.

— А этот, — сказала, мотнув головой в сторону Восьмого, — этот тоже у нас?

— Этот тоже.

— Хорошо.

Молодая прошла в свою комнату. Чет за полминуты не успел сказать ни слова. Минут через пятнадцать она вышла в кухню — переоделась в трикотажные штаны и свободную футболку с надписью Капитал. Села за стол, налила себе чай, посмотрела на Чета.

— Меня зовут — она назвала имя. Чет назвал своё. Имена ушли в воздух и там растворились, оба не запомнили имена друг друга, хотя оба были вежливы и оба попытались.

— Тебе мой сон снился, — сказала Молодая после паузы.

— Да.

— Расскажи свой.

Чет рассказал — короче, чем Терапевтке, точнее. Шар. Вода. Лодки. Раздражали белые одежды. Молодая слушала молча.

— У меня то же самое, — сказала. — Только у меня в финале лодка переворачивалась. У тебя?

— У меня лодки не переворачивались. Они просто плыли.

— У меня переворачивалась одна. Та, что ближе к шару.

— Это ты вошла.

— Это я вошла.

Терапевтка из-за плиты тихо сказала:

— Дальше пока не лезьте. Подождите утра.

Они подождали. Утром втроём за столом ничего такого не произошло — только Молодая один раз поймала взгляд Чета через пар, и они одновременно отвели взгляд, как будто увидели, чего не ждали увидеть.

В пятницу вечером Чет и Восьмой собирались обратно в Среднеуральск. На вокзале, у вагона, Терапевтка проводила. Стояла на платформе.

— Завтра вечером, — сказала Восьмому. — К Мастерице вместе с ним.

— Обязательно.

— И не торопись с ним. Он очень старое в себе, но он его сам ещё не достал.

— Знаю.

Поезд тронулся. Терапевтка осталась на платформе, маленькая в большом пуховике, серая коса через плечо.

В купе Восьмой и Чет сидели одни — третий пассажир сошёл в Туле. Восьмой долго не говорил. Достал термос, налил. Поставил перед Четом.

— Ты понимаешь, что произошло.

— Я с Молодой в одном сне.

— Это первое. Второе — это значит, у вас общая ткань. Сетка снов — мы её не знаем как карту, но она есть. И в ней ты с ней связан напрямую, в обход всей нашей паутины. Это означает, что Молодая — не случайно при тебе. Она не "будущий узел", который мы будем учить. Она уже встроена в твою задачу с какого-то очень раннего слоя. Возможно, с того же слоя, с которого ты в это тело пришёл.

— Бля.

— Бля. Поэтому я тебя и веду медленно. Я думал, у нас есть время на сборку — год. Если у вас с ней общая сетка снов, времени, может быть, меньше.

— Она знает?

— Она догадывается. Она же сразу поняла, что ты это ты, как только вошла. Не знакомились — узнавали. Вы это оба видели.

— Видели.

— Поэтому теперь она поедет к Мастерице с нами.

— Она же ничего не знает про сетку.

— Она поедет — и узнает. Без объяснений. Мастерица ей объяснит — без слов.

В Среднеуральск они приехали в субботу утром. Чет сразу пошёл в подвал.

Штука стояла на верстаке. Гудела — слабо, но яснее, чем когда он уезжал. Шарик висел на нитях ровно, как и был, но в шарике появилось — Чет первый раз это видел — слабое внутреннее свечение. Не наружу — внутрь, как будто внутри эбонита тлела маленькая искра. Чет подошёл, постоял. Положил руку в воздух. От шарика шло тепло, теперь уже не слабое — заметное, как от чашки чая.

— Здравствуй, — сказал Чет.

Шарик стоял внимательно.

Чет провёл пять минут. Записал в журнал. Поднялся.

В одиннадцать утра у дома стояла машина — старая "Нива" белого цвета, с навесными колёсами, с самодельным багажником. За рулём — Восьмой. Рядом — Молодая. Чет даже не спросил, как она оказалась здесь так быстро — она прилетела ночным самолётом до Кольцово, Восьмой её встретил.

Чет сел сзади.

— Поехали, — сказал Восьмой.

Триста километров.

Половина по трассе на Тюмень, потом сворот на боковую дорогу, потом по бетонке, потом по гравийке, потом по разбитой грунтовке, потом — пешком, потому что грунтовка кончалась у моста через ручей, и от моста до деревни ещё полтора километра. Машину оставили у моста. Лес был плотный, ёлки, осины, сосны. Снег ещё лежал на земле толстым одеялом, но в воздухе уже февраль кончался — мартом тянуло, сыростью с южной стороны деревьев.

Деревня — пять домов на высокой поляне.

Четыре дома были — пустые, нежилые, с заколоченными окнами. Один — жилой. Дом был старый, бревенчатый, осевший на фундаменте на сторону. Крыша покрыта зелёным железом, давным-давно потерявшим краску. Из трубы — дым. Над крыльцом — старые лосиные рога, набитые мхом.

Во дворе — гуси. Шесть штук. Стояли стайкой и смотрели на пришедших, не двигаясь.

— Здравствуйте, гуси, — сказала Молодая.

Гуси молча пошли к ней. Окружили. Двое начали слегка трогать клювом её сапоги. Молодая нагнулась, погладила одного.

— Это её, — сказал Восьмой.

Чет не понял. Молодая выпрямилась, посмотрела:

— Что — её?

— Гуси. Они тебя приняли как свою. Они так не у каждого.

Из дома вышла бабка.

Она была — маленькая. Меньше Молодой на голову. В тёмном платке, в большом сером пальто, в валенках. Лицо — узкое, морщинистое, очень светлое. Глаза — карие, маленькие, очень глубокие. Возраст — Чет бы дал лет восемьдесят, но Восьмой потом сказал — восемьдесят шесть.

Мастерица посмотрела на каждого из них по очереди. Долго. Дольше, чем нужно.

— Всё, — сказала. — Заходите.

Зашли.

Изба внутри — одна большая комната, печка, лавки, стол, в углу — киот с тремя иконами, лампадка горит. У дальней стены — длинная полка от пола до потолка, на полке — куклы.

Чет постоял у двери. Кукол было — действительно, как и говорил Восьмой — много. Двести с чем-то. Все из ткани, разные. У некоторых была одежда, у некоторых не было. У некоторых были волосы из льна или из конского хвоста, у некоторых не было.

Ни у одной не было лица.

То есть — ни глаз, ни рта, ни носа. Просто гладкая ткань, иногда тёмная (из коричневого ситца), иногда светлая. Лица — отсутствовали полностью.

— Не пугайся, — сказала Мастерица Чету. — Они без лица — потому что лицо в кукле — это рот для оно. Сделаешь куклу с лицом — оно в неё заселится. Без лица — оно в неё не лезет. Это правило старое, поморское. Я этому от бабки училась, бабка от своей бабки. Так и идёт.

— Сколько вам лет, кукле? — спросила Молодая, подойдя ближе к полке.

— Этой, — Мастерица показала на одну в синем платье, — этой шестнадцать лет. Этой, — на другую, серую, — этой сорок один. Я до семидесяти не делала. С семидесяти — начала. Что-то в семьдесят шевельнулось, я и пошла к иголке.

Кукол они посмотрели. Каждая — как будто была кем-то, при отсутствии лица. У каждой было своё стояние, свой наклон, своя одежда, свой материал. У одной — подол был с маленькой заплаткой. У другой — на груди вышит крестик красной ниткой. У третьей — в рукав зашит лавровый лист, из рукава торчал краешек.

Мастерица села на лавку у печки.

— Чай, — сказала. — Я сейчас.

Молодая пошла к печке, помогла. Они с Мастерицей делали чай — без слов, как будто Молодая всегда здесь готовила. Восьмой сидел на табурете у двери, не лез. Чет стоял у полки с куклами.

В ряду из ста или сколько их там было — глаз Чета зацепился за одну. Маленькую, не больше ладони. Стояла в третьем ряду снизу. Платье — голубое в мелкий цветочек, ткань очень старая, сатин. Волосы из льна. Без лица — как все.

Чет смотрел на неё. Что-то в нём — проверилось.

Это было ощущение, которое он до этой минуты не знал. Как будто кто-то к нему обратился без слов и сказал: здравствуй. Не одним словом. Не двумя. Просто фактом, что эта кукла для него есть. До этого момента она для него не существовала, как и остальные двести. С этой секунды — существовала. Он чувствовал это как маленькое прикасание у ключицы.

— Эту, — сказал Чет. — Можно посмотреть?

Мастерица обернулась от печки. Посмотрела внимательно.

— Снимай.

Чет снял её с полки. Положил на ладонь. Кукла была мягкая, плотная — внутри что-то набитое. По весу — больше, чем должна была быть только ткань.

— Что внутри?

— А ты прижми к уху.

Чет прижал.

Внутри куклы — тихо, не громче дыхания — что-то гудело. Не на одной ноте. Тонкая мелодия, из четырёх или пяти звуков, повторяющаяся. Чет узнал её сразу — это был ритм гудения штуки в его подвале. Только мелодия была другая. Дополняющая.

— Это, — сказал Чет, не отрывая ухо.

— Я знаю, — сказала Мастерица. — Я её сделала шесть лет назад, в две тысячи девятнадцатом. В тот день у меня заскрёбло вот тут, — она показала пальцем на грудь, под ключицу, — и я взяла иголку. Сшила. Что внутри — не помню. Сама не смотрела. Положила и больше не открывала. Знала — для кого. Тебя ждала.

— Шесть лет ждали.

— Шесть. И знала — придёт. Не торопилась. Куклы вообще не торопятся. Они умнее людей в этом.

Чет держал куклу на ладони и не мог пока её отдать обратно на полку. Молодая разлила чай.

— Теперь объясни мне один вопрос, — сказала Мастерица, садясь напротив Чета на лавку. — Ты бабку у Восьмого подъезда видел?

— Видел.

— Она кто?

Чет посмотрел на Восьмого. Восьмой пожал плечами:

— Узел. Старый.

— Слабый?

— Слабый.

— А я тебе скажу — не слабый. Я с ней говорила сорок лет назад, в семидесятые, когда та была молодой. Она — поморка. Я тоже поморка. Мы с ней одного цвета. Только она в город ушла, а я в деревню. Она не хуже меня и не слабее. Просто работа другая. У неё работа — сидеть на лавке. Так она сорок лет и сидит, и всех вас встречает, и всех к нужному отправляет. Это её узел.

— Ты мне это к чему говоришь? — спросил Восьмой.

— К тому, что слабых узлов не бывает. Ты любишь говорить слабый, стабильный. Это твои обозначения. Они тебе помогают, но они неверные. У всех — равная сила, разная функция. Ты молодой ещё, не понял.

Восьмой молча кивнул.

Чай они пили долго. Мастерица рассказала несколько коротких историй — про свою бабку, про деревню, про гусей. Молодая в это время поднялась и пошла рассматривать кукол ближе. Чет видел: каждая кукла, мимо которой Молодая проходила, на неё поворачивалась. Никто из людей этого не показывал, кроме Чета — Восьмой и Мастерица сидели спиной. Чет видел.

К вечеру они собрались назад.

На прощание Мастерица обняла каждого. Чета — последним. Когда обнимала, шепнула:

— Куклу береги. Положишь рядом со штукой. Не на штуку, рядом. И не открывай её никогда. Кукла откроется сама, когда время.

— Хорошо.

— И ещё одно. Ты в зеркале сегодня вечером посмотришься. У тебя на радужке — на правой — будет след. Это твой паттерн. Не пугайся. Я тебе говорю про это сразу, чтоб ты не паниковал. След останется тонкий, но навсегда. Это — твоя расписка в твоей задаче. Расписку у тебя теперь не отнимут.

Чет кивнул.

Они пошли по дороге к мосту. Гуси проводили их шагов на двадцать, потом остановились и повернули обратно к избе.

В машине Молодая сидела впереди, у окна. Куклу Чет нёс на коленях. От куклы шло тепло — слабое, но ровное. Машина тронулась, выехала с гравийки на бетонку, с бетонки на трассу. Темнело.

— Восьмой, — сказала Молодая, не поворачиваясь.

— М.

— Я сегодня узнала почему мне сны снятся. И почему я в двенадцать лет научилась считать в уме до миллиона за четыре минуты. И почему мне всегда холодно в правой стороне груди.

— Узнала.

— Я не буду спрашивать. Я просто — вошла.

— Я знаю.

— Куда мы теперь.

— К Чету в подвал. Куклу положим рядом со штукой. Я с тобой посижу до утра. Ты к матери позже поедешь. Сегодня — со мной.

Молодая кивнула. Машина шла по трассе на Тюмень — назад в Среднеуральск, через сумерки, через тающий снег, через холодный февральский ветер. Чет сидел сзади и держал куклу обеими руками.

В кукле что-то — он чувствовал это сейчас уже без уха — тихо подыгрывало штуке в его подвале. Расстояние было большое, но они слышали друг друга.

Чет это понял окончательно: их работа уже шла. Без него. С момента, как Мастерица шесть лет назад взяла иголку и сшила куклу для него, ещё не знакомого — работа уже шла.

И он опаздывал.

Все они опаздывали. Сеть была быстрее, чем сами узлы.