После
Прошёл месяц.
Мир изменился — не сразу, не целиком, но необратимо. Как река, которая нашла новое русло.
Шкалу Мурра отменили на третий день после трансляции. Не потому что правительство вдруг прозрело — потому что толпы вышли на улицы и просто отказались подчиняться. Министерство Эстетики сожгли (к сожалению, вместе с архивами — историки потом плакали). На его месте разбили сквер.
А ещё через две недели в баре «Облезлый хвост» подрались два кота. Из-за чего — никто потом точно не вспомнил, но один кричал «вы все теперь в это верите, овцы», а второй — «а ты, значит, умнее всех, скептик хренов».
И таких драк было много. Очень быстро коты научились делиться по новой линии: «верующие» и «сомневающиеся». Появились бары для верующих. Магазины, отказывающие сомневающимся. Сектанты, которые объявляли драконов божествами и собирали пожертвования (Голыш, услышав об этом, сначала смеялся, потом долго молчал). Через месяц в одном из городов «верующие» избили старика-астронома, который позволил себе сказать, что «вспышка солнца — интересный физический феномен, требующий изучения».
Голыш, в одну из последних встреч, посмотрел на это всё и сказал — без злобы, без горечи, просто констатируя:
— Я думал — мы изменимся. Я ошибся. Мы научились новому, забыли старое, но судить друг друга — не разучились никогда. Это, видимо, в шерсти.
— И что делать? — спросила Мурка.
— Жить. Как раньше. Только помнить, что новый ярлык — такой же ярлык. Драться будут уже не за тебя. Драться будут за то, чтобы решать, кто верит правильно.
— Грустно.
— Это не грустно, дитя. Это нормально. Именно так мы устроены. Грустно было бы, если бы мы стали другими — потому что тогда мы бы перестали быть собой.
Через три месяца Голыш умер.
Сфинксы вышли из храмов. Впервые за восемьсот лет они говорили открыто — о драконах, о звёздах, о правде, которую прятали так долго. Их слушали. Не все верили, но слушали.
Астрономы переписывали учебники. Физики сходили с ума (в хорошем смысле). Философы наконец получили ответы на вопросы, которые задавали тысячелетиями. Правда, ответы порождали новые вопросы — но так и должно быть.
Но победа пришла не бесплатно.
Рыжик сидел у окна, глядя на закат. Его свечение — то, что от него осталось — едва тлело, как угли в остывающем костре.
— Как ты себя чувствуешь? — спросила Мурка.
— Странно. — Он не повернулся. — Знаешь, я помню тебя. Помню Голыша. Помню трансляцию. Помню голос.
— Но?
— Но не помню детства. — Его голос был ровным, пустым. — Не помню родителей. Не помню, как меня звали до того, как стал «Рыжиком». Не помню… себя.
Мурка подошла, села рядом.
— Голыш говорит, это цена передачи. Ты был мостом. Через тебя прошло слишком много силы.
— Я знаю. — Рыжик наконец повернулся. Его глаза были ясными, но какими-то… выгоревшими. — Дракон объяснил. Он извиняется. Говорит — не знал, что это заберёт так много.
— Может, со временем вернётся?
— Может. — Рыжик пожал плечами. — А может — нет. Врачи говорят, мозг повреждён. Не физически — как-то иначе. Как будто часть меня… сгорела.
Тишина.
— Знаешь что самое странное? — сказал он. — Мне не грустно. Должно быть грустно, правда? Потерять себя. Но я чувствую… ничего. Как будто эмоции тоже выгорели.
— Это пройдёт, — сказала Мурка, не веря собственным словам.
— Возможно. — Рыжик снова отвернулся к окну. — А возможно — это новый я. Тот, кто остался после. Не хуже и не лучше. Просто другой.
Батона нашли через неделю.
Не полиция нашла — его собственные люди. Он сидел в здании бывшего Министерства Эстетики — том самом, которое сожгли. Точнее, в том, что от него осталось. В подвале, среди пепла и обломков.
Рядом с ним лежали три папки. Дела. С именами тех, кто пятнадцать лет назад подписал приказ об «обнулении» его семьи.
— Я нашёл их, — сказал Батон, когда Мурка спустилась вниз. — Всех троих.
— Что ты сделал?
— Ничего. — Он усмехнулся — криво, без радости. — Один умер шесть лет назад. Инфаркт. Второй — в тюрьме за коррупцию. Третий… третий сошёл с ума после трансляции. Бегает по улицам и кричит, что драконы пожрут всех.
Тишина.
— Пятнадцать лет, — сказал Батон. — Пятнадцать лет я ждал момента, когда посмотрю им в глаза. Когда скажу: «Помните Марусю? Помните котят? Помните?» — Он помолчал. — А они уже наказаны. Без меня. Жизнью.
— Это… хорошо?
— Нет. — Батон покачал головой. — Это пустота. Пятнадцать лет ненависти — и ради чего? Чтобы узнать, что они уже мертвы, сломаны, безумны? — Он посмотрел на неё единственным глазом. — Знаешь, чего я боялся больше всего? Что после мести не останется ничего. Что без ненависти я не знаю, как жить.
— И?
— И я был прав. — Батон достал из кармана фотографию — ту самую, Маруся и котята. — Не знаю. Ненависть ушла, а что вместо неё? Пустота. Холод. Ничего.
Мурка села рядом с ним, на обломки стены.
— Может, это и есть свобода. Когда ненависть больше не держит.
— Свобода? — Батон фыркнул. — Свобода — это когда знаешь, куда идти. А я не знаю. Первый раз за пятнадцать лет — не знаю.
Они сидели молча. Вокруг — руины того, что когда-то разрушило жизнь Батона. Теперь — просто пепел.
— Дракон предлагал встретиться, — сказала Мурка. — Ты же хотел.
— Хотел. — Батон посмотрел на фотографию. — Хотел спросить, есть ли там что-то. После смерти. Может, они где-то ждут.
— И?
— И боюсь ответа. — Он убрал фотографию. — Если ждут — я должен был жить иначе. Если нет — всё бессмысленно. Оба варианта… больно.
— Ты мог бы начать сначала.
— В моём возрасте? — Батон усмехнулся. — Может быть. Может быть.
А Мурка…
Мурка стала знаменитой.
«Голос Солнца» — так её называли теперь. Та, кто говорила с миром. Та, кто убедила миллиарды поверить. Лицо революции.
Она ненавидела это.
— Ещё одно интервью, — сказал помощник (у неё теперь был помощник, представляете?). — Центральный канал. Хотят спросить о планах на будущее.
— Скажи, что я занята.
— Ты третий раз за неделю отказываешь Центральному.
— Значит, в четвёртый раз они перестанут звонить.
Помощник вздохнул и вышел.
Мурка сидела в кабинете — её кабинете, в здании нового «Центра Связи с Солнцем». Официальная должность — «Главный Посредник». Неофициальная — тот, к кому приходят все, у кого есть вопросы о драконах.
Раньше она была обычной кошкой. Работа, ипотека, снотворное. Никому не нужная, никем не замеченная.
Теперь — не могла выйти на улицу без охраны. Каждое слово записывали. Каждый шаг отслеживали. «Для вашей безопасности», говорили они.
Для её безопасности.
— Скучаешь по старой жизни? — спросил голос в её голове. Тёплый. Золотой.
— Да, — призналась она. — Иногда.
— Я могу помочь исчезнуть. Если хочешь. Мы найдём способ.
— Нет. — Мурка покачала головой. — Это моя ответственность. Я выбрала — я несу.
— Ты храбрая.
— Я усталая. Это другое.
— Это одно и то же. Храбрость — это когда устал, но продолжаешь.
Мурка улыбнулась. Впервые за день — искренне.
— Как ты там? — спросила она. — После битвы?
— Слабый, — признался голос. — Мы все слабые. Потратили резервы тысячелетий, чтобы пробить барьер. Будем восстанавливаться… долго.
— Как долго?
— По вашим меркам — пятьсот лет. Может, больше.
— Значит, я не увижу тебя… по-настоящему?
— В этой жизни — нет. — Пауза. — Но я буду рядом. Всегда. В снах. В рассветах. В том тепле, которое чувствуешь, глядя на солнце.
Мурка закрыла глаза. Слёзы текли по щекам.
— Тысячу лет ждал — и ещё пятьсот ждать?
— Я терпеливый. Ты знаешь.
— Знаю.
Она сидела так долго — с закрытыми глазами, чувствуя далёкое тепло. Не счастье. Не горе. Что-то между.
Победа. Со шрамами.
Вечером она вышла на крышу здания. Солнце садилось — золотое, огромное, живое.
Рыжик был там. Сидел на краю, свесив лапы в пустоту.
— Не прыгнешь? — спросила Мурка, садясь рядом.
— Зачем? — Он пожал плечами. — Смысла нет. Ни прыгать, ни не прыгать. Просто… сижу.
— Это нормально. После всего.
— Наверное.
Они смотрели на закат. Где-то там, в солнечном пламени, плавали существа из света. Раненые, ослабленные, но живые.
— Голыш сказал интересную вещь, — сказала Мурка. — Что победа всегда требует жертвы. Что бесплатных чудес не бывает.
— Умный старик.
— Он ещё сказал — жертва не делает победу хуже. Просто делает её настоящей.
Рыжик помолчал.
— Я не жалею, — сказал он наконец. — Память, эмоции, прошлое — я не жалею, что потерял. Если это цена за то, что мир ещё существует…
— Справедливая цена?
— Не знаю. — Он посмотрел на неё. — Но это моя цена. Я выбрал. Значит — справедливая.
Мурка кивнула. Понимала.
— А ты? — спросил Рыжик. — Жалеешь?
— О чём?
— О всём. О том, что поверила. Что вышла в эфир. Что стала… этим. — Он обвёл лапой горизонт.
Мурка думала долго.
— Нет, — сказала она наконец. — Не жалею. Устала — да. Боюсь — да. Хочу обратно в свою однушку с видом на помойку — иногда. Но жалеть?.. — Она покачала головой. — Нет. Это моя жизнь. Какая есть.
Солнце коснулось горизонта. Небо стало золотым, потом — оранжевым, потом — красным.
— Красиво, — сказал Рыжик.
— Да.
— Завтра будет новый день.
— Да.
— Готова?
Мурка улыбнулась.
— Нет. Но это никогда не останавливало.
Они сидели на крыше до темноты. Звёзды зажглись — все, которые остались. Их было меньше, чем раньше. Но они были.
Мир изменился. Они изменились. Ничего не было как прежде.
Но жизнь — продолжалась.