Аракаевская
Зима в Екатеринбурге начинается рано и заканчивается, когда ей вздумается. В этом году она расположилась с октября и не собиралась уходить до конца апреля — у неё, видимо, тоже не складывалось с личной жизнью.
Сергей вышел из подъезда в семь утра. Снег шёл косо. ГАЗель стояла во дворе, заметённая до зеркал, на стекле кто-то нарисовал хуй и тут же его перечеркнул, видимо, сам себя устыдил. Бес выскочил впереди, ткнулся в сугроб и вынырнул другим — белым, с снегом на чёрном носу, с тем выражением морды, которое у лаек заменяет довольную улыбку.
— Иди в машину, дурак.
Бес запрыгнул на пассажирское. Сергей завёл мотор, включил печку. Печка минут пять грозилась задохнуться, потом, как обычно, передумала и пошла дуть. Сергей счистил снег со стекла рукой в перчатке. Перчатка, купленная в декатлоне четыре года назад, протёрлась на правом указательном — там, где он постоянно сжимал верёвку или ледоруб или баранку. Через дырку в неё попадал холод, как через щель в обороне. Эту щель Сергей знал, как свой угол кухни — на ощупь, не глядя.
Маршрут на сегодня — Аракаевская пещера. Небольшая группа, четверо. Один частный заказчик, остальные — обычные слоты, которые контора добрала, чтобы не гонять ГАЗель полупустой. Сергей не любил смешанные группы. Частник всегда хочет внимания, обычные хотят маршрута, и инструктор оказывается между молотом и наковальней.
В Бажуково ехать сорок километров по трассе и потом двенадцать по грунтовке. Бес лежал, положив морду на бедро Сергея, и смотрел в окно с таким вниманием, будто читал титры.
— Чего вылупился? Снег как снег.
Бес не ответил. Бес вообще редко отвечал, у него была своя манера разговора — он смотрел в нужную сторону, и Сергей в эту сторону потом тоже смотрел, не вполне понимая зачем.
Жена Сергея, бывшая, Зарда, ушла полтора года назад — нашла коса на камень, причём косой оказалась её подруга-психолог, а камнем — сам Сергей. Зарда сказала: «Я нашла себя». Сергей сказал: «Где?». Зарда сказала: «Не остри». Сергей перестал острить и принял к сведению. Дочери у них не было. Зарда когда-то говорила, что хочет ребёнка. Потом перестала говорить. Потом ушла. На этом семейная история, в общем, и кончилась.
Бажуково встретило его обычным образом — два пьяных мужика на остановке (хотя автобуса не было часа полтора), три собаки у магазина и пар изо рта на минус восемнадцать. Сергей подъехал к гостевому дому. У крыльца уже стоял старик в дорогой парке — той, в которой ходят в Альпы, а не в Аракаевскую. Двое молодых — парень и девушка, лет тридцати оба — топтались чуть в стороне с яркими рюкзаками. Четвёртый — толстый дядька в обычном пуховике — курил, морщась.
Сергей вышел.
— Доброе утро. Сергей. Сегодня ваш инструктор. Знакомимся коротко: имя, опыт пещер, опыт зимних маршрутов.
— Антон, — сказал парень. — Опыта ноль, поэтому и взяли с инструктором.
— Маша, — сказала девушка. — Тоже ноль, но я гибкая.
— Гена, — сказал толстый. — Был в Кунгурской лет двадцать назад. Дойти до куда-нибудь — дойду.
Старик не торопился. Он посмотрел на Сергея спокойно, без всякого выражения — так смотрят люди, у которых давно нет нужды представляться первыми.
— Лев Семёнович. Опыта много, преимущественно теоретического. В Аракаевской был один раз, давно. Хотел бы повторить.
— Принято. В пещере следить за светом, не отставать. Если у кого клаустрофобия, говорите сейчас, а не на сужении.
Молчание. Лев Семёныч слегка улыбнулся уголком рта, как будто Сергей рассказал не очень смешной анекдот, который он, Лев Семёныч, тем не менее, оценил.
Они пошли к лесу. Дорога к Аракаевской — это сначала тропа через сосняк, потом подъём на гряду, потом спуск к карстовому полю. Снег — чуть выше колена, но кое-где ветер выдул так, что под подошвой трещит наст и выскакивает звук, какого ни в одном городе не услышишь — звук вмёрзшей сухой травы под слоем льда. Этот звук Сергей очень любил, хотя никогда не задумывался, за что.
Антон и Маша начали отставать минут через десять.
— Я думал, мы пойдём по тропе, — сказал Антон.
— А мы и идём по тропе.
— Я думал, тропа — это где земля видна.
— Зимой её не видно. Это нормально. Идите за мной.
Маша смеялась. Гена пыхтел. Лев Семёныч шёл прямо за Сергеем, шаг в шаг, и Сергей, не оборачиваясь, чувствовал — этот старик не выдохся даже на десятой минуте подъёма, хотя по виду должен был выдохнуться на третьей. Что-то в нём не сходилось. Сергей привык к таким случаям: у людей, которые в горы идут редко, бывает странно много выносливости — обычно это спортсмены или военные. Лев Семёныч на спортсмена и военного не походил. Он походил на профессора, который случайно оказался в отличной форме, как будто всю жизнь незаметно тренировался.
К пещере подошли через час с небольшим. Вход в Аракаевскую — это узкая щель в скале, спрятанная среди елей; зимой её закрывает наледь, и приходится подгадывать время и захватить ледоруб. Сергей всегда захватывал. Он подцепил наледь, сбил пластами, отшагнул.
— Ну что, заходим. Каски, фонари. У кого ничего нет — у меня в рюкзаке.
Каску взял только Гена. Остальные — со своими. Лев Семёныч достал из кармана налобный фонарь — старый, явно ещё восьмидесятых, металлический, с круглой батареей под лбом. Свет у фонаря был жёлтый, тёплый, не такой холодный синий, как у нынешних диодов.
— Старая модель, — сказал Сергей.
— Привычка. Я с ней в Кунгурской был. И в Каповой. Светит, как могла, и не подводила.
— Ну, светит — и ладно.
Они вошли.
Аракаевская — пещера сухая, горизонтальная, длиной около семисот пятидесяти метров. Первый зал называется Грот Сказка — потолок там в три человеческих роста, на стенах кальцитовые натёки, при свете фонаря всё это переливается так, что у посетителей всегда отвисает челюсть. Антон с Машей сразу начали снимать на телефоны. Гена встал столбом и смотрел вверх. Лев Семёныч встал у дальней стены и смотрел не вверх, а на Сергея.
Сергей этого не видел. Сергей шёл к центру грота — он всегда тут останавливался, ждал, пока группа набегается. Он встал, выключил фонарь — все четверо пусть пользуются своими, ему свой не нужен — и закрыл глаза.
И тут что-то пошло не так.
Он услышал в гроте свой голос. Он не говорил — губы были сомкнуты — но в гроте звучал его голос, негромко, на расстоянии в три-четыре шага, и говорил он на языке, которого Сергей не знал. Какие-то твёрдые гласные, сплошные «у» и «а», чуть гортанные. Голос звучал коротко, секунды три, потом замолк. Сергей открыл глаза.
Антон с Машей всё ещё снимали. Гена смотрел вверх. Лев Семёныч стоял у стены и смотрел на Сергея. Глаза у него были очень внимательные — не любопытные, а внимательные, как у врача, который хочет понять, услышал больной щелчок в груди или ему показалось.
Сергей машинально провёл рукой по вороту куртки — поправил, хотя ничего не съехало. Движение пошло само, чуть не туда — справа налево, мимо собственной шеи, как будто его поправляла не его рука. Сергей этого не заметил.
— Так. Идём дальше.
Они пошли дальше. Через узкость в Грот Колонн, через лаз — в Дальний зал. Антон один раз застрял в лазе, Маша смеялась так, что в дальних залах должно было дать эхо. Гена пыхтел, но шёл. Лев Семёныч молчал, держался хвостом группы, и Сергей всё время чувствовал его взгляд, как чувствуют направление ветра кожей.
В Дальнем зале они посидели минут пятнадцать. Сергей рассказал стандартное — про возраст пещеры, про карст, про местных летучих мышей, которые сейчас спят. Антон спросил, есть ли в пещере что-нибудь страшное. Сергей сказал, что страшное в пещерах — это собственная фантазия, и кальцит, который ночью щёлкает.
На обратном пути, у самого Грота Сказка, Сергей опять остановил группу — короткий привал перед выходом, чтобы приехавшие из тёплой ГАЗели обратно в неё не вышли с разогнанным сердцем. Антон с Машей стояли в обнимку, Гена сидел на камне. Лев Семёныч подошёл к Сергею вплотную.
— Сергей. Можно вопрос.
— Можно.
— Вы что-то услышали в первом гроте.
Это не был вопрос. Это была фраза, выложенная на стол, как карта.
Сергей посмотрел на старика. Старик не моргал. То, что обычно отвечало быстро и складно, в этот раз молчало.
— Допустим.
— Запомните, какие звуки. Не смысл — звуки. — Лев Семёныч сказал это тихо и без давления, как сообщают прогноз погоды на завтра. — Если ещё раз будет.
— А почему вы об этом спрашиваете?
— Потому что я тоже услышал, — сказал Лев Семёныч.
Он отвернулся и пошёл к выходу. Сергей постоял ещё секунд десять, потом тоже двинулся. На выходе из пещеры Антон поскользнулся на наледи, упал на жопу, Маша засмеялась до слёз. Гена посмотрел в небо с таким выражением, будто в небе было написано меню обеда. Лев Семёныч больше ничего не сказал по дороге обратно.
Когда подъехали к гостевому дому, и группа разбежалась, Лев Семёныч задержался. Он не вышел сразу. Сергей сидел за рулём, ждал, пока старик вытащит свои вещи.
— У меня к вам просьба, Сергей.
— Слушаю.
— Дайте мне ваш номер. Я бы хотел в обозримом будущем заказать ещё один тур. Возможно, на Денежкин Камень. Может быть, в одиночку.
Сергей продиктовал. Лев Семёныч записал в маленький бумажный блокнот, аккуратно, ручкой с золотым пером. Никаких смартфонов. Поблагодарил и вышел.
Сергей завёл ГАЗель. Бес, всю дорогу скучавший в кабине, вдруг сел прямо, оскалился — но не зло, а как смотрят собаки на что-то, что не нравится, но чего нельзя облаять — и уставился на удаляющуюся спину старика. Не зарычал. Не сдвинулся с места. Просто смотрел, пока тот не скрылся за углом гостевого дома.
— Чего? — сказал Сергей.
Бес перевёл на него взгляд, такой же оскаленно-внимательный, и Сергею вдруг стало холодно — не от плохой печки и не от перчатки с дыркой, а от взгляда собаки, которая обычно смотрит ласково.
— Ну хорош. Поехали домой.
Бес лёг. Но всю дорогу до Екатеринбурга — два часа по трассе, мимо пары ДТП, мимо одной заправки, на которой Сергей купил кофе из автомата и пожалел об этом сразу — Бес не положил голову на бедро, как всегда. Он лежал отдельно, у двери, и смотрел в стекло. Сергей вёл одной рукой, второй периодически тёр перчаткой о бедро — холод тянул в дырку на правом указательном, и вытереть его было нельзя, можно было только отвлечься.
Где-то на сто пятидесятом километре, в темноте, по встречке прошла белая «Лада» с номерами Невьянского района. Сергей её увидел и сразу забыл — обычная машина, обычный встречный поток. Он не знал, и не мог знать, что в этой «Ладе» сидела женщина, которая возвращалась домой с работы — она работала с иконами, и в этот вечер счистила со старой доски верхний слой олифы, и под олифой оказалось лицо, на которое она смотрела час, не двигаясь, прежде чем выключить свет и поехать домой — в Невьянск, на Кирова, в двухкомнатную, где её ждала мать с давно остывшим ужином.
Они разъехались на встречной полосе на скорости сто плюс восемьдесят, в темноте, в снегу, ни на секунду не повернув голов друг к другу.
Дома Сергей разделся в коридоре. Снял парку, повесил, снял ботинки. Бес обнюхал парку — медленно, тщательно, как будто пытался вспомнить, где он эту вещь уже когда-то нюхал. Потом отошёл и сел в углу.
— Что с тобой?
Бес не ответил.
Сергей пошёл на кухню, поставил чайник. Чайник был старый, советский, со свистком, доставшийся от тёщи. Тёща когда-то говорила: «Этот чайник переживёт всех нас». Тёща умерла в позапрошлом году. Чайник продолжал жить — как и все вещи, оставленные людьми, которые думали, что вещи хрупкие, а они сами вечные.
Свисток прозвучал. Сергей заварил себе чёрный, без сахара. Сел за стол, посмотрел в окно. За окном было темно, шёл снег. Где-то в правом ухе ещё стоял тот короткий звук из грота — три секунды на языке, который Сергей не знал. Гортанные «у», твёрдые «а». Что-то такое. Сергей попытался повторить вслух — не получилось. Звуки не выходили.
Он встал. Подошёл к ведру для мусора, бросил туда чайный пакетик. Вернулся к столу. Бес смотрел на него из угла, не моргая.
— Ладно, — сказал Сергей. — Что было — то было.
Это была старая фраза тёщи. Он её не любил, но иногда она лезла на язык сама. Сегодня она вылезла без приглашения, и Сергей не стал её гнать.
Перчатка лежала на батарее, оттаивала. Дырка на правом указательном смотрела вверх.