Огневидная
В мастерскую Варвара пришла в восемь.
Невьянск утром в феврале — это два цвета: чёрный и серый. Чёрный — кирпич Демидовских заводов, наклонная башня, голые ветви. Серый — снег на крышах, тротуарах, плечах прохожих. В обед, если повезёт, добавляется бледно-жёлтый — солнце, выглянувшее из-за дымной полосы у горизонта. Сегодня солнце не выглянуло.
Мастерская занимала боковой флигель музея. Музей — Государственный историко-архитектурный — стоял у самого пруда, и из окна Варвариного рабочего стола виделось замёрзшее зеркало воды и наклонная башня вдалеке, кирпичная и упрямая, как старуха-знахарка, с которой никто не спорит.
Варвара повесила пальто на гвоздь у двери, надела рабочий халат поверх свитера, заварила кофе в маленькой турке на электроплитке. Кофе у неё был дешёвый, в красной банке, но если правильно заваривать — терпимо. Главное — не доводить до пены, выключать в момент шороха. Это знание ей передал Иван Гаврилович, старый реставратор, который когда-то её в эту мастерскую и взял. Иван Гаврилович умер четыре года назад. Кофе остался.
На рабочем столе лежала икона.
Доска — кипарисовая, тёмно-красная под слоем времени, размером в локоть на две трети локтя. Старая. Восемнадцатый век, конец, по предварительной атрибуции. Невьянской школы — это Варвара видела на ощупь, прежде чем смотреть глазами; у Невьянской школы свои особенности в подготовке доски и в манере накладывать паволоку, и эту особенность пальцы знали как свою.
Икона была покрыта толстенным слоем олифы — почерневшей, ноздреватой, с трещинками-кракелюрами. Сквозь олифу едва угадывался силуэт — фигура в рост, одна, без младенца. Заказчик — Лев Семёнович Левинзон, частный коллекционер из Екатеринбурга, — привёз её две недели назад. Сказал коротко: «Атрибуцию я знаю, мне её не надо. Мне нужно раскрыть лик. Дальше посмотрим».
Атрибуцию он действительно знал. «Богоматерь Огневидная» — редкий тип, где Богоматерь изображается одна, без Младенца, и лик её пишется огненно-красным, как в пламени. Иконографический сюжет полузабытый. Невьянские староверы иногда писали — у них вообще была склонность к сюжетам, на которые большие традиции смотрели косо. Огневидная — лик женщины в огне без сына на руках. Почему без сына — об этом в литературе глухо.
Варвара выпила кофе, поставила турку. Включила настольную лампу, поправила её правой рукой — лампа была правильно повёрнута, но рука сделала движение не туда, мимо лампы, в воздух, как будто поправляла что-то ещё. Варвара этого не заметила. Села за стол, надела бинокулярную лупу.
Работа сегодня — снимать второй слой олифы. Первый она сняла на прошлой неделе мягкими тампонами с пиненом. Под первым слоем была другая олифа, более старая, и под ней — тоже не сразу темпера, а ещё прокладка из темнеющего лака. Кто-то прятал.
Варвара начала со скипидара. Тампон, движение круговое, лёгкое нажатие. Кракелюрный узор всплывал — паутинка трещин, естественный признак старения. Под скипидаром олифа размягчалась. Варвара снимала её миллиметр за миллиметром, как снимают одеяло со спящего, чтобы тот не проснулся раньше времени.
В двенадцать она пошла в музейский буфет, выпила чай, съела бутерброд с сыром. Возвращалась медленно — ноги не хотели идти к столу, она это заметила, но не придала значения. Так бывает, когда работа давит, и тело пытается оттянуть начало.
Села. Лупа.
И тут пошло.
Под вторым слоем олифы начал проступать лик. Сначала — общий тон: красно-оранжевый, как описано в каноне, фон огненный. Хорошо. Так и должно было быть. Варвара сняла ещё несколько миллиметров — и вот появились очертания: овал лица, носовая линия, посадка глаз, контур губ. Нос с лёгкой горбинкой. Глаза — большие, тёмно-карие. Брови — высокие, с лёгким изломом у внешнего края, как пишут портретисты светского толка, не богомазы. Линия скул чуть азиатская — невьянские мастера так иногда писали, у староверов на Урале была примесь восточной крови, она проступала в их Богоматерях.
Варвара сняла ещё.
Появилась левая щека, и на ней — родинка, маленькая, тёмная, размером с зерно проса.
Варвара остановилась.
«Так», — сказала она про себя. Без эмоций, как говорят, когда видят невозможное и заставляют себя не реагировать раньше, чем понято.
Положила тампон на блюдце. Сняла лупу. Откинулась на стуле. Посмотрела на икону.
Икона смотрела на неё.
Потом Варвара встала, подошла к зеркалу, висевшему на стене у двери (она его повесила сама, для контроля своего вида перед клиентами — не из тщеславия, а чтобы не выходить к ним с пятном на щеке от карандаша). Посмотрела на своё отражение. Посмотрела на икону. Посмотрела опять на отражение. Подошла к иконе, склонилась над ней. Лупа.
Родинка была ровно там, где у неё. Размер — ровно её размер. Чуть смещение к скуле — и это смещение тоже её, а не чьё-нибудь.
Варвара села на стул и сидела долго. За окном уже темнело — четыре часа дня, а зимний свет уходит быстро. Лампа над столом светила ровно. Икона лежала на войлочной подушке, лик — её собственный, написанный двести с чем-то лет назад мастером, имя которого утеряно, на доске из кипариса, привезённой непонятно откуда в уральский старообрядческий посад.
Варвара была реставратор тринадцать лет. Она видела всякое. Она видела портретные иконы, где лик писался с заказчика — было такое, особенно в позднем семнадцатом и восемнадцатом веках. Она видела семейные сходства между поколениями богомазов и их моделей. Она видела совпадения — нос как у бабушки, овал как у дальней тётки, глаза «вообще». Это бывает.
Это было не совпадение.
Варвара знала разницу между «похоже» и «то же». Тринадцать лет с лупой над лицами учат различать. Здесь было — то же. Не похожее. Ровно её лицо, написанное чужой рукой за двести с чем-то лет до её рождения.
«Бывают вещи, которые не объясняются, а признаются», — сказала она про себя. Это была фраза Ивана Гавриловича. Он её произносил, когда сталкивался с чем-то странным в чужой работе и не мог это понять. Признаёшь — и идёшь дальше.
Варвара признала и продолжила сидеть. Через час уже ничего не делала, просто смотрела.
В семнадцать тридцать зазвонил телефон. На экране — «ЛЕВИНЗОН». Варвара взяла трубку.
— Слушаю.
— Варвара, добрый вечер. Не отвлекаю?
— Не отвлекаете.
— Как идёт работа с моей иконой?
Варвара посмотрела на доску. Огневидный лик с её лицом смотрел в потолок мастерской, не моргая.
— Идёт, — сказала Варвара. — Второй слой олифы снимаю.
— И?
— И всё пока штатно, Лев Семёнович. Мне нужно ещё две-три недели на полное раскрытие. Я предупреждала.
— Помню. Я не тороплю. Я по другому поводу. Хотел спросить, не могли бы вы мне рассказать — когда работа дойдёт до подписи мастера, если она там есть, — какие у вас будут предположения по школе и руке. Просто из научного интереса.
— Хорошо. Когда дойдёт — скажу.
— Прекрасно. И ещё. Если вдруг при раскрытии вылезет что-то нестандартное — например, под верхним слоем окажется не Огневидная, а другой сюжет, — позвоните мне сразу. Это случается.
Варвара помолчала.
— Это не Огневидная?
— Я не знаю, Варвара. Я предполагаю, что Огневидная. Но икона странная, я её брал на распродаже из закрытой коллекции, провенанс там местами странный. Так что — если что-то нестандартное — позвоните.
— Поняла. Хорошо.
— До связи. Не работайте слишком поздно.
Он отключился.
Варвара положила телефон на стол. Постояла. Потом подошла к доске, накрыла её куском чистого льняного полотна — она всегда так делала, когда уходила, — но в этот раз накрыла очень тщательно, подоткнув края.
Собрала вещи. Выключила лампу. Заперла мастерскую. Отдала ключ дежурному на проходной — пожилому Виктору, который её знал тринадцать лет и здоровался кивком.
Сегодня Виктор кивнул и сказал:
— Варвара Михайловна, что-то вы белая.
— Устала, Виктор.
— Дома хоть поешьте.
— Поем, — сказала Варвара, хотя точно знала, что не поест.
«Лада-Калина», старая, шестилетняя, завелась с третьего раза. Варвара выехала со двора музея, на трассу Невьянск — Екатеринбург. Семьдесят километров. В темноте. Снег. Машин мало — будний вечер, февраль, поток вялый.
Она ехала молча. Радио не включала. Думать не думала — ни о чём конкретно. В голове стоял образ лика с её родинкой, и он не давал думать.
На сто с чем-то километре — точно не считала — на встречной полосе мелькнула ГАЗель. Старая, белая, в темноте уже почти не различимая, только габаритные огни и пятно света от фар. Прошла мимо. Варвара не повернула головы.
Они разъехались на встречной полосе на скорости сто плюс восемьдесят, в темноте, в снегу, ни на секунду не повернув голов друг к другу.
Дома её ждала мать. Мать жила в той же квартире, у Варвары комната, у матери комната, кухня общая. Мать была пенсионеркой, бывшим бухгалтером УЗТМ, женщиной с высоким давлением и отчётливым мнением по любому вопросу.
— Варя, ужин на плите.
— Не хочу.
— Что значит не хочу?
— Мам, я устала, не хочу.
— Что с тобой?
— Ничего.
— Варвара, не ври. Я тебя тридцать девять лет уже вижу.
— Мам.
Мать посмотрела на неё внимательно — она умела смотреть так, что Варвара не выдерживала и опускала глаза. Сегодня Варвара не опустила. Мать первая отвернулась.
— Иди ляг, — сказала мать. — Я тебе чаю принесу.
— Не надо чаю.
— Я тебе принесу.
Варвара пошла в свою комнату. Села на кровать. Сидела. Через десять минут мать принесла чашку — обычный травяной, с мелиссой, из своих сушёных запасов на лето с дачи в Шурале. Поставила на тумбочку. Не сказала ни слова. Вышла, прикрыла дверь.
Варвара взяла чашку. Сделала глоток. Посмотрела в окно.
За окном был Невьянск — ночной, низкий, с покосившейся башней в центре, едва видной из-за снежной пелены, и редкими горящими окнами в соседнем пятиэтажном доме напротив. Снег шёл уже пятый час подряд. Где-то там, в темноте, ходили чужие люди со своими чужими делами. Никто из них не имел отношения к Варваре. Все они существовали отдельно, и Варвара существовала отдельно, и в трёх кварталах от её окна, в запертой мастерской при музее, лежал чужой портрет её собственного лица, написанный двести с чем-то лет назад.
Она допила чай. Поставила чашку на тумбочку. Легла в одежде, не раздеваясь — только сапоги стянула и поставила у кровати. Лампу на тумбочке включила.
И вот тогда — перед самым сном, на грани, когда мысли уже не свои, а ничьи — Варвара подняла правую руку и провела ею по своему вороту свитера, чуть-чуть, поправляющим движением. Свитер был на ней не съехавший. Поправлять было нечего. Но рука сделала жест — справа налево, лёгким касанием по правой ключице, как будто поправляла воротник кому-то другому.
Варвара не заметила.
Она уснула.
Во дворе под окном фонарь на секунду мигнул и зажёгся снова.
В полутора часах езды от неё, в съёмной двушке в Пионерском, в Екатеринбурге, в это же самое время мужчина по имени Сергей выключал свет на кухне и шёл спать. Лайка по кличке Бес сидела в углу прихожей и смотрела на закрытую дверь спальни хозяина с очень внимательным выражением, какое бывает у собак, когда они слышат на улице далёкий вой, который человек не слышит.
В этот момент в Невьянске, в семидесяти километрах севернее, лайка по кличке Бес не слышала, как у незнакомой ей женщины поправилась рука по своему же вороту. Но фонарь во дворе у этой женщины мигнул — и Бес в Пионерском повернул голову к окну.