Гора Чека
В Аркаим они выехали восьмого мая в пятом часу утра.
Машин было две. В первой — Сергеева ГАЗель, в ней он, Варвара и Бес, плюс Алина из Москвы (Алина прилетела днём раньше в Челябинск, оттуда автобусом в Екатеринбург, ночевала у знакомых). Во второй — старый Mitsubishi Pajero дяди Вовы из Челябинска. В Pajero — сам дядя Вова, его жена Светлана, и пожилая пара пенсионеров — Виктор Иванович и Лидия Сергеевна, инженер с ЭХЗ и преподавательница русского, оба за семьдесят.
Группа была — семь человек и собака. Алина уверяла, что для Чеки это правильное число. Дядя Вова уверял, что для Чеки правильное любое число, главное — чтобы шли честно.
— Главное не пафосничать, — говорил дядя Вова, прихлёбывая утренний кофе из термоса в придорожной заправке у Челябинска. — Я сюда пятнадцатый год езжу. Видел всякое. Раз приехала группа с барабанами — играли всю ночь, к утру у двоих давление до двухсот, пришлось вызывать скорую из Бредов. Не пафосничайте, ребят. Гора она и в Африке гора.
Алина поджала губы. Алина считала, что дядя Вова сводит сакральное к простому. Дядя Вова считал, что Алина пытается из простого сделать слишком сакральное. Они спорили друг с другом каждые сорок километров пути. Сергей за рулём слушал и ему было хорошо — не потому что прав был один, а потому что оба были живые и им обоим не хватало того, что они искали в Аркаиме, и в этой нехватке они были похожи больше, чем сами думали.
К Аркаиму подъехали в пятом часу дня.
Аркаим в мае выглядит обычно. Степь — зелёная по-весеннему, ещё без выгоревшей жёлтой палевы, какая бывает в июле. Холмы — низкие, зеленовато-серые, на горизонте. Музейный комплекс — деревянные постройки, реконструкции древнего поселения, сувенирная лавка, билетная касса, столовая. Палаточные лагеря у подножия — десятки палаток, костры, женщины в льняных платьях, мужчины с бубнами и без, дети, собаки.
Группа разбила лагерь на южном краю — две палатки большие, одна Сергея с Варварой (Бес у входа), две Pajero-вская (дядя Вова со Светой, пенсионеры). Алину взяла к себе одна из больших палаток, в которой жили какие-то её московские знакомые, приехавшие тремя днями раньше.
Вечером первого дня поужинали у общего костра. Выпили — немного, без задора. Дядя Вова достал бубен, постучал минут десять, без камлания, для разогрева. Лидия Сергеевна почитала вслух Тютчева — и это никому не показалось странным. Виктор Иванович рассказал, как в семидесятых работал на ЭХЗ под Свердловском с ураном и видел голубое свечение в чанах после смены — он этого никогда не объяснил, но и не забыл.
Сергей и Варвара сидели рядом, держались за руки под пледом. Бес лежал у Сергеевой ноги, ровно. Он со всеми в группе подружился — Алина гладила его особенно охотно, Бес терпел.
Спать легли в одиннадцать. Аркаим в мае ночью светлее, чем кажется горожанам — звёзды яркие, степь не глушит свет.
* * *
На следующий день, девятого мая, после раннего завтрака пошли на Гору Чеку.
Чека — не самая высокая гора в Аркаимском комплексе, но самая выраженная. Стоит чуть в стороне от других, на восток. Подъём пологий, не сложный — час с небольшим в спокойном темпе. На вершине — голая площадка, заросшая травой и невысоким кустарником, с одной заметной деталью: посередине стоит триангуляционный столб, бетонный, советского времени, с погнутой металлической планкой наверху. Когда-то его поставили геодезисты — для измерений рельефа. Местные неошаманы давно использовали столб как алтарь. Вокруг него — следы прошлых костров, мелкие дары: монеты, ленты, кусочки тканей, ракушки, раз кто-то оставил книгу (Кастанеду, в потёртой обложке).
Группа поднялась к столбу к одиннадцати утра.
Алина начала готовиться сразу: достала из рюкзака свечу, спички, кусок ткани с вышитым узором — её личный «алтарик». Дядя Вова достал бубен — большой, бычьей кожи, с круглыми палочками. Светлана и пенсионеры стояли в стороне, без своего реквизита, наблюдали.
Сергей и Варвара тоже стояли в стороне. Бес — у Сергеевой ноги, неподвижно. С самого подъёма он шёл идеально — не отбегал, не возвращался, шёл рядом, как идут дисциплинированные служебные собаки.
Камлание началось около двенадцати.
Алина зажгла свечу, поставила к столбу. Дядя Вова стал вокруг столба обходить кругом, бить в бубен. Удар у него был ровный, один в две секунды, не торопливый. Алина начала тонкое гортанное пение — высокое, неровное, иногда срывающееся. Светлана подсела к ним, тихо подпевала. Виктор Иванович и Лидия Сергеевна стояли в стороне.
Сергей и Варвара тоже стояли в стороне. Они на камлание не пошли. Они стояли в шагах двадцати от столба, на западной стороне площадки, у обрыва. С запада — открывался вид на серебряный ручей, текущий по склону Чеки и дальше уходящий в степь к Большекараганскому могильнику.
Они стояли близко друг к другу, держались за руки.
Сергей сказал тихо:
— Это не наше. Пускай они там. У нас своё.
— Своё.
— Я не знаю, что наше. Но не их.
— Не их. Что-то проще.
Они стояли.
Бес сел у их ног.
Они долго ничего не делали. Просто стояли, смотрели на ручей внизу, на степь, на синюю в дымке линию горизонта. Камлание шло за их спинами — бубен, гортанные ноты, иногда взрыв смеха кого-то из подошедших туристов, потом опять бубен.
Прошло полчаса.
Прошёл час.
И тут произошло.
Сергей не понял, что произошло. Варвара не поняла. Они стояли рядом, держались за руки, смотрели в одну сторону. И в какой-то момент — без подготовки, без знака — у них сошлось. Не в голове. Где-то в груди. У Сергея в правой щиколотке загорелось — но не больно, как раньше. Тепло. Мягко. У Варвары — одновременно — потянуло в правой ладони, в шраме, которого у неё не было, но место она знала.
Они не сказали ничего. Только сильнее сжали руки.
Бес у их ног поднялся. Не отошёл, не залаял. Просто встал, стоял, повёл носом по ветру.
И в эту секунду — землю качнуло.
Не сильно. Микротолчок, какой бывает в Челябинской области от далёкого землетрясения в Афганистане, или от взрыва на карьере в сорока километрах. Чуть-чуть. На секунду. Площадку Чеки качнуло.
Дядя Вова сбился с бубна. Алина замолчала. Светлана сказала: «Ой».
И — следом, через несколько секунд — снизу, со склона, донёсся звук. Не шум. Не треск. Тихий, длинный звук — как глубокий выдох земли. Это серебряный ручей, который тёк ровно с конца апреля, в эту секунду переполнил своё русло, и пласт грунта на западном склоне Чеки сошёл. Не лавина — небольшой оплыв. На пятьдесят-шестьдесят квадратных метров склона грунт ушёл вниз.
И обнажилось.
Из-под камней, под слоем дёрна, который был там тысячи лет, проступила каменная плита. Не просто плита — обтёсанная, ровная, с чётким прямоугольным абрисом. На её поверхности — выбиты знаки. Клинопись.
Дядя Вова первым побежал смотреть. Алина — за ним. Туристы со всех окрестных мест пошли тоже — на склон Чеки в тот день было поднявшихся человек двадцать, кто молился, кто фотографировал, кто просто гулял.
Через двадцать минут на склоне Чеки стояло человек тридцать.
Через час подъехали два мужика из посёлка с лопатами и фонарями. Они откопали край плиты, потом обнаружили, что плита — это верхняя крышка каменной камеры, вытесанной в основной породе склона. Размер камеры небольшой — два на три метра, высота человеческого роста. Внутри — ниши в стенах. В нишах — глиняные таблички. Не круглые, не квадратные — продолговатые, как кирпичи. На каждой — клинопись. Знаков много — сотни. Язык — никто не узнал. Один из мужиков, кончивший когда-то истфак в Челябинске, сказал твёрдо: это не шумерский, не аккадский, не хеттский, и вообще ни на что не похоже из того, что в учебниках.
К вечеру на Чеку приехал кто-то из музейного комплекса. Через ещё час — двое археологов, которые жили постоянно в Аркаиме на сезон. К ночи они дозвонились до Челябинска. К утру подъедут люди из Института истории и археологии. К следующему вечеру — журналисты. В следующие три дня Аркаим станет первой строкой в новостях по всей стране.
Сергей и Варвара этого уже не увидели.
* * *
Когда дядя Вова побежал, и Алина за ним, и все туристы со всех склонов потянулись на западную сторону Чеки — Сергей и Варвара остались стоять у обрыва на западе, в стороне.
Они посмотрели друг на друга.
— Пойдём, — сказала Варвара.
— Куда?
— На Гору Любви. Там сейчас никого.
Они уже сделали два шага вниз по тропе, когда на склоне, шагах в тридцати от обвала, у самой раскопанной плиты, Сергей увидел знакомый силуэт.
Лев Семёныч стоял у плиты, чуть сбоку от мужиков с лопатами. В сером пальто, в той же кепке, в какой Сергей видел его последний раз — четыре месяца назад в кофейне без вывески. Опирался на трость. Смотрел не на плиту — он смотрел на Сергея.
Поймал взгляд. Не вздрогнул, не улыбнулся. Поднял руку — медленно, без приветствия — и поманил Сергея к себе одним коротким движением указательного пальца.
Сергей замер.
— Ты его знаешь? — спросила Варвара тихо.
— Ты его знаешь, — сказал Сергей. — Это он.
Варвара посмотрела. Узнала по описанию — не по лицу, по фигуре. Лев Семёнович Левинзон. Заказчик Огневидной. Тот самый, который привёз ей икону с её родинкой и не сказал, что знает.
— Откуда он здесь? — сказала Варвара.
— Я не знаю.
Лев Семёныч стоял и ждал. Лицо у него было обычное, чуть бледнее, чем в марте, но не больное. Он подождал ещё секунду — и снова поманил, на этот раз с лёгким нетерпением, как преподаватель в коридоре подзывает студента.
— Я подойду, — сказал Сергей. — Минута.
— Я с тобой.
— Не надо. Я узнаю и приду. Иди в рощу. Я тебя там найду.
Варвара посмотрела ему в лицо — длинно, как умела она. У Сергея в этом взгляде ничего не дрогнуло, и она это увидела.
— Я буду на поляне. Не задерживайся.
— Не задержусь.
Варвара двинулась по тропе вниз к Роще Любви. Бес у её ног поднялся — но не пошёл за ней. Постоял. Посмотрел на Сергея. Посмотрел на Льва Семёныча. И — медленно, как медленно встаёт собака, у которой решение зреет дольше шага — пошёл за Сергеем, ровно у его правой ноги.
* * *
Сергей подошёл к плите. Лев Семёныч кивнул, как кивают давнему знакомцу.
— Приехали, значит, — сказал Сергей.
— Приехал. Утром позвонили из Челябинска. У них в институте я когда-то писал по бронзовому веку Зауралья — они меня пригласили как старшего. Приехал на машине, подъехали к самой Чеке, поднялся. Я был на этом склоне ещё тридцать лет назад. Знал, что здесь должно быть.
— Знали?
— Знал. Не вам же знать одним.
Лев Семёныч повёл рукой в сторону плиты. Мужики с лопатами уже отступили — по требованию каких-то людей в синих ветровках, появившихся снизу. На плите хорошо просматривались знаки. И между знаков — узкая трещина, идущая в сторону от плиты, в скалу под ней, в наклонную щель, в которой можно увидеть ещё камень с письмом, если присесть.
— Сергей, — сказал Лев Семёныч ровно. — Спуститесь со мной к трещине. Я там вижу ещё один знак. Если я его сниму на телефон — отдадим в Челябинск, пусть включат в опись. Я с моей спиной туда не сяду. Вы — сядете. Это пять минут.
Сергей посмотрел на трещину. Узкая, метра полтора в глубину. Внутри — действительно угадывался ещё один тёсаный камень, ровный, с резкой, как лезвие, гранью.
— Хорошо.
Они отошли от плиты на десяток шагов в сторону, к трещине. Люди в ветровках их не остановили — Лев Семёныч на ходу что-то им показал, удостоверение или просто корочку, они кивнули. Бес шёл у Сергеевой ноги, ровно, не отвлекаясь.
У трещины Лев Семёныч присел, медленно, на трость. Сергей лёг на живот у края, опустил голову и плечи в трещину. Камень снизу действительно был тёсаный, и на нём — знаки. Меньше сантиметра каждый. Сергей достал телефон, включил фонарь.
— Глубже, — сказал Лев Семёныч. — Не достаёте.
Сергей продвинулся на ладонь глубже. Камень мокрый, скользкий. Ноги его теперь были на самом краю.
— Ещё немного. Свет на нижний угол.
«Замечательно, — подумал Сергей, лёжа в трещине головой вниз и держа фонарь над тёсаным камнем. — Полжизни ходил по горам Урала, тонул в Памире, замерзал на Конжаковском, ловил гепатит на Хиве в позапрошлом году — и всё для того, чтобы бывший доцент истфака УрГУ под аркаимской плитой доделал то, что не успели гадюки, шторма и ОГПУ. Очень изящно. Очень по-академически.»
И в этот момент он почувствовал, как сзади, у его правой ноги, пропала Бесова тёплая близость. Бес сделал движение — и Сергей этого движения не увидел, увидел только результат.
Лев Семёныч стоял над ним. Трость в его правой руке была поднята — не для опоры, для удара. Удар целился в правую щиколотку Сергея, в открытую кожу под штаниной — не насмерть, но чтобы перебить связку, чтобы тело тяжёлым весом сорвалось в трещину, и уже там — расколотая голова о нижний камень. Это был расчёт человека, шесть жизней знающего, как именно сделать так, чтобы случилось — и со стороны выглядело как падение.
Трость не дошла.
Бес — старый, тяжёлый, не быстрый последние два года — в эту секунду оказался настолько быстрым, как только может быть собака в момент, когда ей возвращают её собственную программу с другим знаком. Он метнулся снизу-сбоку и сжал зубами правую ладонь Льва Семёныча — ту, которой держалась трость.
Не разорвал. Сжал, как сжимает охотничья собака подранка — не убивая, удерживая.
Лев Семёныч охнул. Трость выпала. Он отдёрнул руку, отшатнулся назад на шаг — резко, всем корпусом.
И этот шаг назад был у самого края трещины.
Под его правой пяткой оказалась гадюка — обыкновенная степная, аркаимская, толщиной в палец, серая с тёмным зигзагом по хребту. Она грелась на нагретом камне у трещины с восьми утра, и за весь день её никто не побеспокоил. Сейчас её побеспокоил Лев Семёныч.
Аркаимские степные гадюки не убивают укусом — только опухоль и боль на день, у людей со здоровым сердцем. Гадюка дёрнулась под пяткой, но кусать не успела.
Лев Семёныч успел почувствовать под пяткой шевелящееся живое — и в этом резком отпрядывании, потеряв уже руку и опору и направление, опрокинулся назад. Не на спину — на бок, через край трещины. Шеей он попал на каменный выступ, на тёсаную грань нижнего камня, на ту самую, которую только что показывал Сергею.
Хрустнуло сухо. Один раз.
Сергей слышал этот хруст лёжа, лицом вниз, в трещину. Поднял голову. Увидел у себя над плечом ноги Льва Семёныча — старые серые брюки, ботинки английского фасона, левая нога свешивается, правая зацепилась за камень. Тела по эту сторону уже не было.
Сергей выкарабкался из трещины. Сел на край. Посмотрел в неё.
Лев Семёныч лежал на боку на нижнем камне, голова у него была повёрнута неестественно вбок — на угол, который никакая живая шея не выдерживает. Глаза были открыты, смотрели в стену трещины, без выражения.
Бес стоял рядом с Сергеем, у его правой ноги. Шерсть у него на загривке была чуть приподнята, дыхание ровное. На правой стороне морды — капля крови от прокусанной ладони Льва. Он её слизнул один раз.
Гадюка уже уползла — на запад, в траву, мимо плиты, в сторону холмов.
Сергей посидел минуту. У него, впервые за весь сегодняшний день, за всю прошлую ночь, за всю прошлую неделю, за все четырнадцать лет с Денежкина — правая щиколотка перестала ныть. Полностью. Как никогда не было.
Он понял.
Он понял всё сразу — не словами, не последовательностью образов, а одним коротким сжатием в груди, в котором вдруг помещались Шарра у глиняной таблички, Кириакос с прыжком кота через лампадку, Йоханн на пристани с ван дер Хулстом-должником, мать Хексе, седьмой лист распечаток с натянутой тканью, и шесть смертей, и одно лицо, которое в каждой из этих смертей было где-то рядом — иногда у самого тела, иногда через посредника, иногда через бумагу, но всегда — то же самое сухое длинное лицо, нос с горбинкой, серо-голубые глаза без тепла. Питер ван дер Хулст. И до него — кто-то ещё. И до того ещё. И сейчас — Лев Семёныч в трещине с шеей набок.
«Программа», — подумал Сергей словом, которым не пользовался. — «Это была программа. Шесть раз. Сейчас сорвалась.»
В этот момент по склону к плите бежали несколько человек в ветровках, кто-то кричал. Кто-то увидел тело в трещине. Сергей встал, отряхнулся, подошёл к ним. Сказал спокойно:
— Здесь упал человек. Я с ним был. Он сорвался.
Они побежали к трещине. Один достал рацию.
Сергей наклонился последний раз над ямой. Посмотрел на Льва Семёныча. И увидел — у его раскрытой левой ладони, упавшей на камень, лежит маленький предмет. Золотой. Полукруг, с тёмной изнанкой, как от старого окисления, — половина бублика. Ровный полумесяц, с одной стороны — гладкая дуга, с другой — обломанный край, как будто когда-то это было целое кольцо, и его разломили пополам. В дугу вделана крошечная вязь — то ли знаки, то ли просто узор гравировки, отсюда не разобрать.
Сергей не задумываясь — тем же движением, каким человек берёт упавшую у чужой собаки игрушку, потому что больше некому — наклонился, поднял полукруг, опустил в карман своей куртки. Никто из подбежавших этого не видел. Лев Семёныч этого уже не видел никогда.
* * *
Сергей спустился по тропе к Роще Любви. Бес шёл у его ноги. Подробностей от трещины людям в ветровках Сергей не рассказывал — упал, оступился, я не успел подхватить, я был ниже его в трещине, могу дать показания, телефон такой-то. Они кивнули. Тело было в зоне ответственности областной полиции, которая подъедет через час. Сергея отпустили — пока. Сказали — далеко не уходите.
— Не уйду, — сказал Сергей. — Я в палаточном лагере.
Он пошёл с Бесом вниз, через степь, к берёзовой роще на пологом холме в полутора километрах. Это и была Гора Любви — местные так называли холм с берёзами, единственное зелёное лесное пятно на жёлто-серой степи аркаимского комплекса. В эзотерических картах место отмечено, но людей там обычно немного — Чека больше популярна.
Сейчас в Роще Любви никого. Все на Чеке.
Сергей дошёл до края рощи. Бес остановился, не пошёл вглубь. Лёг у самого входа на тропу, головой к степи, к Чеке, к шумной толпе, к телу в трещине. Сергей это отметил, не остановился, прошёл дальше — в самую середину рощи, на маленькую поляну с травой по щиколотку, окружённую берёзами кругом, как комната.
Варвара сидела в траве. Спина у неё была прямая. Она его ждала.
Когда он вышел на поляну, она посмотрела ему в лицо — и поняла раньше, чем он сказал.
— Что с ним?
— Нет его. В трещине. Сломал шею. Бес его укусил, гадюка под ногой — он отшатнулся, упал. Я лежал в трещине, он хотел меня туда. Я не успел понять. Бес успел.
Варвара кивнула. Не быстро, не медленно. Один раз. Она ничего не сказала про Льва Семёныча. Сказала только:
— Иди сюда.
Сергей сел напротив неё в траву.
Они сидели молча, минут десять, может, пятнадцать. Он смотрел на неё, она смотрела на него. Вдалеке за берёзами — еле слышно — гудела толпа на Чеке, бил вертолёт, кто-то кричал в рацию что-то про скорую.
Потом Варвара сказала:
— Я тебе хочу одну вещь показать.
Она расстегнула пуховик. Достала из внутреннего кармана две половины — старая, засохшая, в посеревшей салфетке, с прошлого марта; и более свежая, в светлой салфетке, апрельская. Развернула обе. Положила перед собой на траву.
— Я их не выбрасывала, — сказала Варвара. — Сама не знаю почему.
— Я знаю, — сказал Сергей.
Он молча достал из кармана своей куртки золотой полукруг, поднятый у трещины. Положил рядом с её бубликами. Полукруг был меньше — детская игрушка по сравнению с бубликом, размером с монету. Но форма была та же — половина круга с дыркой, с обломанным внутренним краем, с вязью по дуге.
Варвара взяла полукруг в пальцы. Перевернула. Посмотрела на вязь близко. Подняла глаза на Сергея.
— Это что?
— Из его кармана. Выпало, когда он падал.
— Из его?
— Из его.
Варвара положила полукруг рядом со своим бубликом. И — без подсказки, без слов — приложила его к одной из засохших половин с такой стороны, чтобы дуга совпала. Половинки совпали с зазором в волос.
— Они одна форма, — сказала Варвара.
— Я не понимаю, — сказал Сергей. — Не до конца. Но это одна форма.
Варвара посмотрела на свежую, мягкую половину бублика — апрельскую, ту, что от их второй встречи. Положила её отдельно от старой и от золотого полукруга, прямо посередине между собой и Сергеем. Свежий бублик. Круг с дыркой посередине.
— Кладёшь палец, — сказала Варвара.
— Куда?
— В дырку. В свежую.
Сергей посмотрел на свежий бублик. На круг с дыркой посередине. На траву под ним. На лицо Варвары напротив.
Он положил указательный палец правой руки в дырку свежей половины — точно в центр, так, как поправляют ребёнку шарф или мужу галстук, без подготовки, на автомате, как поправляла она ему воротник четыре месяца назад в кофейне. Палец вошёл в дырку, упёрся в траву под ним.
Варвара накрыла его палец сверху своей правой ладонью. Не пожала. Просто легла сверху, без давления.
Не отдёрнула.
Не отдёрнул.
Что-то в груди у обоих — одновременно, без сговора — ровно щёлкнуло. Как у замка, который тысячу лет был немного перекошен и наконец встал точно. Звук был не звук, а ощущение звука. У Сергея щиколотка, переставшая ныть час назад на Чеке, в этот момент перестала ныть окончательно — на всю оставшуюся жизнь, до его смерти. У Варвары на правой ладони, под местом, где её ладонь накрывала его палец, проступил тонкий белый рубец — линия в палец длиной, поперечная, как давний разрез, давно зарубцевавшийся. До этого момента шрама на её ладони не было. После — был.
Они сидели так минут десять. Может, больше. Время в эти минуты было не временем, а ровным длинным выдохом степи, и его никто из них не считал.
Потом, осторожно, Варвара убрала ладонь. Сергей убрал палец из дырки. Свежий бублик они разломили пополам ещё раз — на четвертушки. Каждый съел свою четверть. Старую засохшую и золотой полукруг Варвара завернула в одну салфетку и положила обратно во внутренний карман пуховика. Оставшиеся четвертушки свежего — тоже.
* * *
О том, что было между ними в эти часы, рассказывать не надо. Это было между ними.
Берёзы вечером стали жёлто-розовыми — солнце клонилось. Ветер шёл с юга, тёплый. Где-то очень далеко на Чеке — еле слышно — продолжали гудеть голоса, бить бубны, кто-то кричал в рацию. Вертолёт над Аркаимом пролетел один раз — высоко, не интересуясь рощей.
Они вышли из рощи к десяти вечера.
Степь была уже синей. Небо — высокое, светлое к северу, уже звёздное к югу. Млечный Путь — толстой полосой через всё небо, какой не виден из города, какой бывает только в местах без светового загрязнения. Сергей не помнил, когда последний раз видел такой Млечный Путь.
Они стояли у края рощи. Смотрели на Чеку. Чека вся была освещена — фонари, костры, прожектора с автомобилей, которые подъехали к её подножию. Толпа вокруг неё шумела, как вокруг открытия аттракциона.
— Не пойдём туда, — сказала Варвара.
— Не пойдём.
Они посмотрели в другую сторону. На юго-восток, туда, где у самого горизонта мерцали ночные костры — пастушьи, или археологические, или просто чьи-то. Несколько светлых точек у самого края степи, под Млечным Путём.
Бес сидел у их ног. Он смотрел в ту же сторону.
Потом он встал.
Сделал шаг от них. Другой. Третий.
Сергей не дёрнулся. Варвара не дёрнулась. Они поняли.
Бес шёл от рощи к ночным кострам на горизонте. Шёл ровно, не оглядываясь, по степи, туда, где небо переходило в землю в неотличимую полосу. Силуэт его делался меньше. Через минуту он стал точкой. Через две — точкой между другими точками огней. Через три — растворился в них.
Под Млечным Путём силуэта было не разобрать.
Сергей моргнул. Варвара моргнула.
— Ушёл, — сказал Сергей.
— Да.
— Сделал и ушёл, — сказал Сергей, помолчав. — Так у нас в одной книжке про Венецию писали: мавр сделал своё дело — мавр может уходить. Бес сделал. Бес может.
— И не мавр, и не Бес. Кошка одна на пристани, плюс собака одна на лагерной дороге, плюс эта собака сейчас. Программа замкнулась — с обратным знаком. Программу замкнул он сам, Бес. Не мы.
— К звёздам, — сказал Сергей и тут же добавил: — Я понимаю, что это пафос. Но иначе не сказать.
— И не надо иначе.
Они стояли ещё минут двадцать. Степь дышала. Беса не было. Бес был — но не здесь. Где он был — они не знали, и не должны были знать. Их это не касалось.
* * *
В палатку Сергея и Варвары они вернулись далеко за полночь.
Дядя Вова и Светлана уже спали — у них в палатке горел только аккумуляторный фонарик, дядя Вова храпел через полог. Виктор Иванович и Лидия Сергеевна тоже спали. На Чеке вдалеке ещё горели прожектора, ещё стояла толпа, ещё шумел вертолёт где-то, но всё это было далеко.
Сергей и Варвара легли в палатке, не раздеваясь. На улице была свежая ночь. Они лежали, держась за руки. Беса с ними не было.
— Сергей, — сказала Варвара.
— Да.
— Когда вернёмся в Екатеринбург — заберём вторую часть Иволгина и всё, что у тебя от Льва Семёныча. Положим в коробку. Не выбросим. Просто положим.
— Хорошо.
— Через год откроем. Сейчас не надо. Сейчас — нет.
— Через год.
— Через год.
Они уснули.
* * *
Утром десятого мая Аркаим был другой. К музейному комплексу подъехали два внедорожника из Челябинска, в восемь утра — три машины из Москвы (откуда московские учёные узнали так быстро — никто не понял; кто-то из туристов уже всё фотографировал и постил в сеть). Журналисты появились в одиннадцать. К двенадцати на Чеке стояло оцепление, и археологи начали аккуратное обследование камеры.
Сергей, Варвара, дядя Вова со Светой и пенсионеры собрали лагерь и выехали обратно к двум часам дня.
В машинах ехали тихо. Алина осталась — она решила задержаться на Чеке, посмотреть, что будут читать на табличках.
— Всё равно ничего там не прочтут, — сказал дядя Вова на одной из остановок. — Я язык не знаю, но я людей знаю. Эта клинопись — что это вообще за ёхерь-похерь? Не шумерский, не аккадский, не хеттский. Я тебе скажу, что будет: эту клинопись год будут щекотать, потом выйдет статья на английском в журнале с тремя подписчиками, в статье будут писать «вероятно», «по-видимому» и «требует дальнейшего изучения», и дальше — нихера. Я по таким раскопкам пятнадцать лет хожу. Угадайте, к чему пришли в прошлый раз? Правильно — нихера.
Лидия Сергеевна сказала:
— Может, и хорошо, что не прочтут.
— Хорошо, — согласился дядя Вова. — Зачем нам ещё одна вселенская мудрость, которой пользоваться никто не умеет. У нас своих три полки в библиотеке стоят, и из них пользуются двумя страницами Сенеки. И то — потому что Сенека короткий.
* * *
Сергей и Варвара вернулись в Екатеринбург в ночь.
На следующий день Сергей собрал из своей квартиры папку Льва Семёныча, обе книжки Иволгина, заметки, которые он делал, читая распечатки. Сложил в большую картонную коробку. Варвара принесла из Невьянска свои записи о снах и листочек с именем Никифорки. Положили в ту же коробку. Заклеили скотчем. Подписали маркером: «Бес». Поставили в кладовку под лестницу, под старые лыжи и сухие пихтовые ветки.
В этот год — не открыли.
* * *
Тело Льва Семёныча из аркаимской трещины вытащили вечером десятого мая. Областная экспертиза в Челябинске констатировала перелом второго и третьего шейных позвонков с разрывом спинного мозга — следствие падения с высоты примерно двух метров на тёсаный камень. Тело Сергея допросили дважды, один раз на месте, второй — через две недели в Екатеринбурге; следователь, тётка лет пятидесяти со стажем, выслушала, посмотрела бумаги Льва Семёныча, посмотрела на Сергея и закрыла дело по статье 109, часть 1 — без признаков состава. Лев Семёныч был стар, опирался на трость, у него на запястье есть рана от собачьего укуса, у пятки — след гадючьего касания (без яда, эксперт подтвердил), и Сергей в момент падения находился ниже его, в трещине. Свидетели на склоне видели момент падения и Сергея в трещине. Вопросов больше не было.
Похоронили Льва Семёныча на Михайловском кладбище в Екатеринбурге, в семейной ограде, рядом с матерью, которая лежала там с 1979 года. Пришли двое: нотариус, заведовавший его делами, и одинокая старая коллега с истфака УрГУ, бывшая аспирантка пятнадцатилетней давности, которая узнала о смерти из городских новостей. Сергей с Варварой не пришли.
Через три недели нотариус позвонил Сергею. В завещании Льва Семёныча было оформлено: его архив, картонная коробка с распечатками, свитками, заметками и фотографиями (двести шестьдесят три листа), а также один опечатанный пакет с надписью «не вскрывать до моей смерти», переходит собаке по кличке Бес, проживающей у Сергея Хабарова в Пионерском районе Екатеринбурга, по доверенности на Сергея Хабарова как опекуна.
— Бес ушёл, — сказал Сергей нотариусу. — На Аркаиме. В мае.
Нотариус помолчал. Потом сказал:
— По букве завещания, в случае утраты опекуном фактического опекаемого имущество переходит ему лично. Это писалось ровно так на этот случай. Лев Семёнович был педантичный человек.
— Привезите.
Привезли.
Сергей принял коробку. Поставил рядом с той, под лестницей.
Не открыл — пока.
* * *
Сергей и Варвара поженились в июне следующего года, тихо, в ЗАГСе на Декабристов. Никаких гостей, кроме матери Варвары и одного коллеги Сергея с конторы. После росписи поехали в кафе у реки, выпили шампанского, ели рыбу. К вечеру Сергей уехал в Пионерский, Варвара с матерью — в Невьянск; переезжать сразу не стали.
Через полтора года продали обе свои квартиры (Сергей — съёмную выкупил у хозяина со скидкой, Варвара — двухкомнатную на Кирова в Невьянске, доставшуюся ей с матерью после смерти отца), купили двушку в новом доме у Шарташа в Екатеринбурге. Туда переехали втроём с матерью Варвары — мать к тому времени уже плохо стояла на ногах одна и не возражала против города. Варвара ездила в Невьянск три раза в неделю на ГАЗели Сергея, в мастерскую, к своим иконам.
Кота не завели.
* * *
Через год после Аркаима — в мае следующего года — Сергей и Варвара открыли коробку Льва Семёныча. Не потому что захотелось. Потому что Сергея вызвали в Челябинск как свидетеля обнаружения каменной камеры — областные археологи через год после события собирали показания всех, кто был на склоне в момент обвала. Сергей поехал. Варвара поехала с ним. На обратном пути из Челябинска они заехали к себе в Пионерский (Сергей съёмную ещё не сдал) и Варвара сказала:
— Сегодня. Год прошёл.
Они достали из-под лестницы обе коробки. Поставили на кухонный стол. Открыли.
В первой — двести шестьдесят три листа. Распечатки гематрии, заметки на полях рукой Льва Семёныча, его аккуратный полу-печатный почерк, фотографии Аракаевской пещеры (откуда у него?), несколько листов с описанием каких-то экспедиций в Зауралье шестьдесят восьмого года, к которым он, оказывается, имел отношение. Ничего откровенного. Профессиональный архив.
Во второй коробке, под пакетом с печатью «не вскрывать до моей смерти», лежала тетрадь.
Тетрадь была толстая, в клеёнчатом переплёте, в каких в семидесятых вели рабочие журналы. Заполнена тем же полу-печатным почерком, плотно, на обе стороны страницы. Сергей открыл первую. На первой странице сверху — год: 1968. Внизу первой записи: «Аркаим, западный склон Чеки. Тёсаный камень под дёрном на глубине метр двадцать. Знаки в шестнадцать строк. Не шумерские, не эламские, не аккадские. Возможно — что-то третье. Вытаскивать без научного прикрытия рискованно. Закрыл, замаскировал. Вернусь.»
Сергей долго смотрел на эту запись. Потом перелистал тетрадь до конца. Последняя запись была от октября прошлого года — за месяц до смерти Льва. В ней были координаты на склоне Чеки и фраза: «Сорок четыре года ждал. Если пойдёт сейчас — открыть им сразу, не тянуть. Бес знает.»
Сергей закрыл тетрадь. Положил руку на переплёт.
— Он знал, — сказал Сергей. — С шестьдесят восьмого знал. Сорок четыре года ждал, пока появится тот, кого можно туда привести.
— И он привёз меня икону, — сказала Варвара. — Чтобы мы встретились.
— Чтобы он мог тебя нам привезти. Или нас к тебе. Я не понимаю, кем он работал. На кого он работал. Но он сорок четыре года ждал, чтобы этот момент случился, и в самый момент — попытался убить меня в той же щели, где этот камень открылся.
— Чтобы программа замкнулась последним нужным образом, — сказала Варвара. — Чтобы цепь оборвалась наконец.
Они сидели на кухне до поздней ночи.
В тетради дальше было самое нужное. Лев Семёныч переводил знаки с тех аркаимских табличек — он успел сфотографировать четыре из них в шестьдесят восьмом, до того как закрыл камеру обратно. Перевод не был полным — Лев Семёныч и сам признавал в тетради, что это «попытка по аналогии». Аналогии он искал в шумерских и угаритских текстах, и в оккультных компендиумах второй руки — собственная гематрическая система, которой он пользовался в разговорах с языковой моделью. Имена, которые он расшифровал, были такие: Шарра. Ушум. Кириакос. Йоханн. Хексе. Барс. Юкико. Митрофан.
Восемь имён. Шесть смертей и две имени, которых ни Сергей, ни Варвара не знали — пока. Юкико и Митрофан.
— Мы их ещё не вспомнили, — сказала Варвара. — Они тоже наши.
— Наши.
В нижней части той же страницы, отдельным абзацем, рукой Льва Семёныча, было написано: «Линга в йони — мир дышит. Линга вне йони — мир спит. Шесть раз пара шла к одному. Седьмой — седьмой иной. Если седьмой пойдёт правильно, мир дышит снова. Я постараюсь, чтобы седьмой шёл моим способом. Седьмой — моя последняя ставка. Других не будет.»
И в самом конце страницы — приписка карандашом, по всей видимости, недавняя: «Я устал. Если седьмой пойдёт мимо меня — пусть идёт. Возможно, я ошибся. Возможно, моя ставка должна быть проиграна. Возможно, в этом и состоит седьмой.»
Сергей закрыл тетрадь. Они с Варварой сидели и молчали.
В пакете с печатью «не вскрывать до моей смерти» лежал предмет — золотое кольцо, целое, без обломанных краёв. Идеальное, маленькое, размером с детский браслет, с тонкой вязью по дуге. На внутренней стороне — имя, выгравированное на латинице: «Petrus van der Hulst, 1684».
— Это его кольцо, — сказала Варвара. — Из той жизни. Он его пронёс через все шесть.
— А половину обронил в трещине у Чеки.
— Половину. Не целое. Целое осталось здесь.
Сергей вынул из-под стопки бумаг тот золотой полукруг, поднятый у Чеки и хранившийся весь этот год отдельно, в коробке от детских часов на полке. Положил рядом с кольцом. Кольцо было целое — полукруг был не от него. Полукруг — от какого-то другого кольца, такой же работы, того же времени.
— У него их было два, — сказала Варвара. — Одно он носил на правой руке. Другое — где-то ещё. Может, у него на груди под рубашкой, на цепочке.
— Может.
Они оставили кольцо и полукруг лежать рядом — как лежит линга у йони, не входя, но рядом — на ночь. Утром Сергей убрал и то и другое в железную коробку из-под советских монет, которую он держал в кладовке ещё с детства. Закрыл коробку. Поставил под лестницу. И никогда больше не доставал.
* * *
Сергей продолжал водить группы — Аракаевская, Конжаковский, Денежкин Камень, Памир летом. Один раз водил группу даже на Аркаим — но к тому времени Чеку полностью оцепили, к раскопанной камере не пускали, и группа просто прошла по тропе в стороне.
Варвара продолжала работать в Невьянске. Огневидную она в апреле того же года так и сдала Льву Семёнычу, и где икона теперь — не знала. Может быть, осталась в его квартире, по описи; квартира была опечатана, потом досталась государству, потом — кому-то по аукциону. Где икона теперь — не важно. Своё лицо на ней Варвара уже видела. Один раз достаточно.
Каменную камеру в Аркаиме изучали следующие двенадцать лет. Официально расшифровать клинопись не удалось. Язык не подошёл ни к одному известному. Учёные публиковали статьи с осторожными гипотезами. Лежит в фонде ИИА УрО РАН в Челябинске, в коробке с инвентарным номером. То, что уже расшифровано в тетради Льва Семёныча, Сергей и Варвара никому не показали. Тетрадь лежит в той же коробке под лестницей, рядом с кольцом и полукругом.
Свиток Митрофана из четыреста двенадцатой коробки Великой Лавры никто не извлёк.
Узел, завязанный Юкико на разорванной нити, стал в 2031 году достоянием швейцарской музейной коллекции; реставратор, склонившаяся над ним с лупой, в один из вечеров будет плакать, не понимая, отчего.
Бес не вернулся.
* * *
Иногда вечером Сергей с Варварой выходили на балкон своей новой квартиры. Шарташ внизу — широкая чёрная вода, по краям — огоньки рыбаков. Над озером — небо, в Екатеринбурге всегда мутное от городского света.
Сергей курил редко, раз в месяц. В одну такую ночь он стоял с сигаретой, Варвара рядом без сигареты, ночь была тёплая, свежая.
— Слышишь? — сказал Сергей.
— Что?
— Где-то лает собака.
Они прислушались. В соседнем доме лаяла маленькая собачка — обычная городская, кого-то приветствовала или гнала.
— Это не он, — сказала Варвара.
— Я знаю.
Они постояли ещё, посмотрели на воду.
Где-то в степи — за тысячу километров от их балкона, между пастушьими кострами и Млечным Путём — что-то шло, и они оба это знали, и им обоим этого было достаточно.
Они зашли в квартиру. Закрыли балконную дверь. Легли спать.
Утром встали, пошли на работу.
Жизнь продолжалась.
* * *
Это было уже не их.
* * *
Прошло около тридцати лет.
Сергея и Варвары давно не было в Пионерском и не было у Шарташа — двушку у Шарташа они продали ещё через шесть лет после Аркаима, переехали в собственный дом, который Сергей строил сам, четыре года, у речки Уфы, под Михайловском. Дом был не великий — пять на шесть, мансарда, печь, веранда. На веранде — стол, на столе летом стояли вазы с полевыми цветами Варвары и копчёная скумбрия Сергея с его собственной коптилки.
У них была дочь — Аня, старшая, родилась через два года после свадьбы, выросла, выучилась, вышла замуж, родила двух мальчиков. И сын — Митя, младший, родился ещё через четыре года, тоже вырос, тоже женился, тоже родил двух мальчиков.
Четыре внука. Старшему было одиннадцать лет, младшему — пять. Двое мальчиков от Ани, двое от Мити. Они звали бабушку Бабариса (Аня в три года так услышала «бабушка Варвара» и закрепила, и теперь все четверо так и говорили — Бабариса), а дедушку — Дед Сёма. Откуда Сёма — никто не помнил. Просто Сёма.
В одну из июльских суббот все четверо мальчиков были у них на даче. Аня и её муж уехали к своим родителям в Челябинск, Митя с женой — на свадьбу друзей в Самару. Бабариса и Дед Сёма были одни с четырьмя внуками — два дня и две ночи.
Вечером, после ужина, после купания в речке, после того как старшие двое поссорились из-за удочки и помирились через пять минут, всех четверых положили на широкой веранде на матрасах в ряд. Бабариса села у их голов на табуретке, Дед Сёма — у их ног на низком стуле. На столе горела свеча в стеклянной банке (электричества на веранде не было; всё вечернее освещение шло снизу, от свечи, и от этого комната жила, как будто дышит).
— Бабариса, — сказал младший, пятилетний Глеб. — Скажи сказку. Не из книжки.
— Какую?
— Про большой бублик.
Старшие переглянулись. Большой бублик — это была их семейная сказка, которую Бабариса и Дед Сёма рассказывали хитро: каждый раз чуть-чуть по-другому, и каждый внук слышал её десятки раз, и каждый раз там что-то новое, и каждый раз у мальчиков было ощущение, что они что-то ловят, чего раньше не ловили.
— Хорошо, — сказала Бабариса. — Дед, неси игрушки.
Дед Сёма встал и пошёл в дом. Через минуту он вернулся с большой плоской деревянной коробкой, которую сам когда-то выпилил из берёзовой доски. В коробке лежали игрушки — самодельные. Их Бабариса с Дедом Сёмой делали сами: Бабариса вырезала из войлока, Дед Сёма точил из липы и красил.
В коробке был бублик. Большой бублик из войлока, ровный, с дыркой посередине. К одному его краю была пришита тоненькая золотистая ниточка — как будто он был не цельный, а с тонкой трещинкой по дуге. На бублике было написано химическим карандашом одно слово: «Мир».
Был палец — деревянный, длинный, гладкий, отполированный до жёлтого блеска. Простой указательный палец, чуть толще обычного, с маленькой петелькой на конце, чтобы можно было держать. На пальце было написано: «Воля».
Были человечки — десяток или больше. Кривенькие, простые, как первобытные истуканы. Каждый — мужчина и женщина в паре, склеенные плечами. Все человечки были разноцветные. На каждой паре была написана дата: «3000 до н. э.», «1100», «1684», «1789», «1937», «1945», «2012». И — «Сейчас».
Были драконы. Маленькие, серенькие, со злыми мордочками. Драконов было много, штук пятнадцать. Они лежали кучкой в одном углу коробки. На каждом драконе была написана одна и та же буква: «О». Ничего больше.
Был кот — чёрный с белым пятном на груди. Один.
Была собака — лайка-полукровка, серенькая, с поднятыми ушами. Одна.
И ещё одна штука, самая загадочная — золотое кольцо. Маленькое, целое, с гравировкой на внутренней стороне. На нём ничего написано не было.
Дед Сёма поставил коробку на пол перед матрасами. Бабариса начала рассказывать.
— Когда-то — давно, не запомнить — было одно большое существо. Никто не знает, как его звали, потому что имя у него было такое длинное, что человек его не выговорит. Скажем — Великан. Великан был не как мы — у него была форма большого бублика. Круглого. С дыркой посередине, и в этой дырке у него была воля.
— Воля? — спросил средний, восьмилетний Семён, Митин старший.
— Воля. Это такая длинная штука. Вот, смотри. — Бабариса достала из коробки деревянный палец. Подняла. — Вот это его воля была. Длинная, прямая. Стояла внутри бублика, и воля держала бублик собранным, а бублик держал волю в себе. Он был один, и в нём всё было на месте. Когда воля стоит в дырке, мир дышит.
Бабариса вставила деревянный палец в дырку войлочного бублика. Палец вошёл точно. Бублик оказался надетым на палец, как кольцо на палец, только наоборот — палец стоит, бублик на нём.
— Это и был мир, — сказала Бабариса. — Это.
Дети молчали. Глеб смотрел на пальце войлочный круг и не моргал.
— А потом, — продолжила Бабариса, — пришли люди. Не такие, как мы. Они были раньше нас. Они уже жили где-то ещё, у них своё было всё, но они оттуда сбежали — не понравилось им. Прибежали к Великану. Увидели — большой, тёплый, добрый. Можно жить на нём. Решили — поселимся. А Великан говорит: я живой, на мне жить нельзя. Я могу пустить вас в гости — но не поселить. У меня свои дела.
— И что они сделали? — спросил старший, одиннадцатилетний Тёма.
— Разорвали ему волю, — сказала Бабариса. И вытащила палец из дырки бублика. Положила палец отдельно, на коробку. Бублик остался один. — Вот. Воля больше не в бублике. Бублик есть, воля есть, но они врозь. Мир есть, но он спит.
Дед Сёма достал из коробки кучку драконов с буквой «О» на каждом. Высыпал их вокруг бублика, как муравьёв вокруг яблока.
— А это — те, кто разорвали, — сказал Дед Сёма. — Их потом стали звать разными словами. «Они». «Те». «Отвернувшиеся». В разных книжках по-разному. Они здесь до сих пор — ходят между людьми, неотличимы. Только дело у них одно: чтобы воля не вернулась в бублик. Чтобы мир продолжал спать.
— Зачем?
— Потому что если воля вернётся, бублик проснётся. А они на нём живут. Им не выгодно, чтобы он проснулся.
— А он что — съест их?
— Не съест, — сказала Бабариса. — Он не злой. Он просто живой. А когда что-то живое — у него своя воля, своё дело. И они в этом своём деле уже не главные. Они — гости. А они хотят быть хозяевами. Это разница. Вот и всё.
Глеб серьёзно посмотрел на драконов. Сказал:
— Я их в книгу не пущу.
Бабариса кивнула серьёзно, как взрослому.
— Хорошо, что не пустишь. Молодец.
— А дальше что? — спросил Семён.
— А дальше, — сказала Бабариса, — был Великан без воли. Долго. Очень долго. И он не мог сам себя собрать. Потому что воля стояла снаружи, и в ней было всё его понимание, как себя собирать. А бублик — это его тело — само собрать себя не может, оно не знает как.
— И что?
— А он попробовал собрать себя через людей, — сказала Бабариса. И достала из коробки человечков-парочек. Расставила их в ряд на полу перед матрасами. — Вот. Это люди. Каждая пара — мужчина и женщина. Когда мужчина и женщина любят друг друга по-настоящему — они на маленьком кусочке земли делают то же, что когда-то было у Великана: воля стоит в бублике, мир дышит. Не на весь мир, на маленький кусочек. Но это уже что-то.
Дед Сёма взял первую пару — «3000 до н. э.» — и поставил её рядом с бубликом. Потом взял палец, осторожно вставил его в дырку и передал бублик с пальцем Тёме.
— Подержи, — сказал Дед Сёма.
Тёма взял. Бублик с пальцем стоял у него в ладонях, как маленький мир.
— Этот Великан — он много раз пробовал, — сказала Бабариса. — Каждая пара, у которой получалось любить, помогала ему чуть-чуть. Но всегда что-то мешало. Кто-то умирал раньше. Кого-то разлучали. Война, болезнь, плохая погода, плохие люди. Семь раз он пробовал.
Бабариса аккуратно расставила все семь пар в ряд: 3000 до н. э., 1100, 1684, 1789, 1937, 1945, 2012.
— Шесть раз — не получилось, — сказала Бабариса. И мизинцем уронила первые шесть пар на бок. — Шесть раз пара была близко, но не дошла. Каждый раз драконы успевали раньше. — Дед Сёма пустил по кругу драконов с буквой «О», как будто они танцуют вокруг упавших пар. — А седьмой раз...
Бабариса оставила последнюю пару — «Сейчас» — стоять прямо. Пара была деревянная, простая, мужчина и женщина, склеенные плечами. У женщины на щеке была написана точечка карандашом — родинка. Мужчина был чуть выше.
— А седьмой раз — получилось, — сказала Бабариса.
— Это вы? — спросил младший Глеб тихо.
Бабариса улыбнулась. Вот тут улыбнулась — мягко, как умела она. Не подтвердила. Не опровергла. Просто продолжила.
— Седьмой раз — седьмой иной. Великан их семь жизней по одному узору гонял, и в седьмой раз они наконец дошли. И воля вернулась в бублик. У них вдвоём, на маленькой травяной поляне в одной далёкой степи. Палец вошёл в дырку. И мир стал жить снова. Не весь — на маленьком кусочке, как мы и говорили. Но настоящий, не сонный.
Тёма всё ещё держал бублик с пальцем. Палец стоял точно в дырке.
— А кошка с собакой? — спросил Семён.
— Кошка — это тоже одно живое, — сказала Бабариса. — Оно много раз перерождалось. Сначала оно было рядом с парой и пыталось мешать тем, у кого была буква «О». Потом стало рядом с теми, кто с «О», и помогало им. А в седьмой раз — снова перешло на сторону пары. И в самый нужный момент, когда последний дракон — самый главный — собирался сделать своё последнее дракон-дело, она его укусила.
Дед Сёма достал серую собачку. Поставил её рядом с парой «Сейчас». Потом, чуть помедлив, положил рядом маленького дракона с буквой «О» — самого крупного — на бок. Как будто он только что упал.
— Укусила и сказала: всё, теперь ты ничего не сделаешь, — сказала Бабариса. — А потом ушла. К звёздам. У неё было своё, и она своё закончила.
Глеб посмотрел на собачку, потом на лежащего дракона. Сказал тихо:
— Хорошая собака.
— Да, — сказал Дед Сёма. — Очень хорошая.
* * *
Старшие, Тёма и Семён, уже устали. Зевали. Им было одиннадцать и восемь — для одиннадцати с восемью эта сказка была слишком знакомая, они её знали уже четвёртое или пятое лето. Они слушали из вежливости.
Младшие, шестилетний Андрюша (Анин второй) и пятилетний Глеб, слушали внимательно.
— А кольцо? — спросил Глеб.
— Что кольцо?
— Вот в коробке. Золотое.
Бабариса достала кольцо. Маленькое, с тонкой вязью по дуге. Ничего на нём написано не было.
— Это, — сказала Бабариса, — память от того, кто хотел, чтобы воля никогда в бублик не вернулась. Это его кольцо. Оно было разломлено пополам — половину он носил, половину оставил в особом месте. В тот вечер, когда воля вернулась в бублик, обе его половины снова сошлись. Но воли в его кольце уже не было. Оно стало просто кольцо. Просто красивое.
Бабариса положила кольцо в дырку бублика, который держал Тёма. Кольцо легло на палец. Бублик, палец, кольцо — три кругляша один в другом.
— Вот, — сказала Бабариса. — Так бывает, когда мир собирается. Воля внутри. Бублик вокруг воли. И его кольцо тоже там — оно теперь не мешает, оно теперь на месте. Все три — в одной точке.
— А бублик не откусан, — сказал вдруг Глеб. — У хороших бубликов всегда кусочек откушен сбоку. У этого — нет.
Все четверо мальчиков посмотрели на войлочный бублик. Действительно — он был ровный, без откушенного куска. Ровный круг. Целый.
— Этот бублик стоит копеечку, — сказала Бабариса. — Самый обычный, самый дешёвый. Но он целый. Откусанных бубликов — много. А вот таких, целых, копеечных — мало. Ты сегодня видишь один. Запомни.
— Запомнил, — сказал Глеб.
* * *
Уложили мальчиков спать. Глеб уснул первым, Андрюша вторым, потом Семён. Тёма ещё долго лежал с открытыми глазами и смотрел на потолок веранды, по которому ходили тени от свечи. Он уже знал, что эта сказка — не сказка. Он не знал откуда знал, но знал. Он на этом не задерживался. Заснул.
Бабариса собрала игрушки в коробку. Бублик, палец, кольцо легли в свои углубления. Драконы — обратно в кучу. Пары — в ряд. Кошка с собакой — рядом с последней парой.
Сергей стоял у двери на веранду и смотрел на коробку. Варвара — рядом с ним.
— Я думаю, — сказал Сергей, — что когда мы их научили этому в три года, мы ещё не понимали, чему именно учим.
— А сейчас?
— Сейчас понимаю. Они донесут. Не словами. Просто — донесут.
— Один из четверых.
— Один из четверых хватит.
Они погасили свечу. Закрыли веранду. Пошли в дом. Над домом стояло то же небо, что когда-то стояло над Чекой и над пастушьими кострами тридцать лет назад. Млечный Путь шёл толстой полосой через всё небо, какой бывает только в местах без светового загрязнения.
— Ты не устала?
— Я никогда не устаю от этого.
— Я тоже.
Они легли спать.
Где-то в степи — за две тысячи километров от их дома, между костров, которых уже не было, и звёзд, которые не меняются никогда — что-то по-прежнему шло. Они оба это знали. Им обоим этого было достаточно.
И где-то — в Челябинске, в Самаре, в Михайловске у речки, в Москве у Манежа, в Лиссабоне у моря, в Гонконге в высоком доме, в Найроби на рынке, в Буэнос-Айресе у автобусной остановки — другие пары, не зная друг о друге, начинали потихоньку дышать тем же дыханием. По одной в год. По две в год. Десятки — за тридцать лет.
Это уже считалось.