Вика
Я набрала Вике в восемь утра.
Это рано для звонков, но я помнила — у людей с детьми утро начинается до семи. У Вики — дочь одиннадцати лет, значит, школа, и Вика сейчас или едет на работу, или уже на работе.
Толик мне номер дал вечером. Сказал — у него где-то есть. Долго рылся в записной книжке, в той бумажной, ещё на пружинке, которую он завёл в восемьдесят пятом и с тех пор не менял. Нашёл, продиктовал. У него под номером Вики было написано «племянница Аньки, Минск, +375…» и дата «1.10.2018» — последний звонок.
— Толь, ты ей семь лет не звонил.
— Юль, мне звонить было нечего. Я ей раз в три года говорил «с днём рождения», она вежливо отвечала. Я не лез.
— А она тебе не звонила.
— Не звонила.
Я вечером записала номер, лежала, не спала. Думала. К утру решила — буду говорить прямо. С троюродной из Минска через тридцать лет молчания не пойдёт обходных манёвров.
Ушла на лестничную площадку, как с Игорем Викентьевичем. Сосед свой осенний венок наконец снял — на двери остался только пыльный отпечаток. Я смотрела на отпечаток, набирала.
Гудки. Один. Два. Три.
— Алло.
Голос женский. Спокойный. Низковатый. Со славянским минским мягким «ё», но не сильно — Вика, видимо, давно живёт в городе.
— Здравствуйте. Это Вика?
— Я.
— Меня зовут Юля. Я ваша троюродная сестра. Я дочь Лены, племянница Толика. Толик вам периодически звонит на день рождения.
Тишина.
Долгая. Я слышала, как у неё на фоне работает что-то — фен, или вентиляция вытяжки, или маленький моторчик чего-то ещё бытового.
— Юлия. Здравствуйте. Я вас знаю.
— Знаете?
— Знала, что вы есть. Вас зовут Юля, вам должно быть лет под тридцать, вы Леночкина дочь. Я Толика по голосу узнаю — он мне писал в Одноклассниках лет десять назад, тогда я полезла в Википедии разбираться, и узнала всю семью.
— А почему не отвечали мне.
— Юлия. Я не Юлия — мне отвечать не на что. Толику отвечала. На вас выходить — не моя инициатива. У меня своя жизнь, у вас своя.
— Я понимаю.
— Что случилось.
Я подумала. Сразу или обходить. Решила сразу.
— Вика, у меня странный вопрос. Можете слушать пять минут?
— Могу.
— У вас в детстве не бывало такого, что вы вдруг знали что-то, чего не должны были знать?
Тишина.
Длинная.
Я слышала, как у неё на фоне моторчик отключился. Стало тихо. Вика, видимо, заглушила фен или что-то другое, чтоб слышать.
— Юлия.
— А.
— Я с вами никогда не говорила. И с приёмными своими родителями я об этом не говорила. И с мужем не говорю. И с дочкой я только начала говорить — три года назад. Ей восемь было.
У меня отпустило что-то внутри.
— Вика. Значит, было.
— Было. Лет с пяти. У меня в голове появлялись мысли, не мои. Я думала, что это все так живут. В одиннадцать поняла, что нет. С тех пор закрываюсь.
— Сейчас приходят?
— Сейчас редко. Раз в полгода. Я научилась выключать. У меня семья, работа. Я выбрала не слышать.
— Как вы выключаете.
— Юлия, я не могу объяснить. Когда я чувствую, что подходит — я закрываюсь. Это как зажмуриться, только не глазами. Я не могу описать. Я просто умею. Я думаю, у вас тоже умеете, если попробуете.
— Я не пробовала.
— Юлия, у вас идёт?
— Идёт. Сильно.
— О Господи.
Молчали.
— Юлия. Сильно — это сколько.
— С марта. Уже три месяца.
— А до марта?
— До марта — ничего. Тишина.
— Понятно.
— Что — понятно.
— Вы поздно открылись. Это плохо. У меня началось в пять, я в одиннадцать закрылась — у меня было шесть лет на адаптацию. У вас — нет. Вы взрослая, у вас уже сложилась жизнь, и в эту жизнь сейчас вошло такое. Это тяжелее. Юлия, мне за вас страшно.
— Мне самой не очень страшно.
— Это шок. Шок пройдёт. Будьте готовы.
Молчали.
— Юлия. А с кем вы говорите про это?
— С Толиком. С моим научным знакомым этнографом. С серой.
— С кем?
— С серой. Это посланница. Она — добрая, она через меня и через одну мою клиентку говорит.
— Юлия.
— А.
— Я не лезу. Просто скажу — ваша серая может быть не серая. У них есть привычка представляться доверительными именами. Я в шесть лет у себя в голове встретила одну, она называлась Тонечкой. Она мне рассказывала добрые сказки. К одиннадцати я узнала, что она не Тонечка, и сказки не добрые. С тех пор не верю никому, кто представляется добрым именем без проверки.
Я смотрела на пыльный отпечаток венка.
— Вика. Как вы её разоблачили.
— Я её попросила сказать имя того, кто её послал. Она увиляла. Я попросила второй раз. Она увиляла второй. Я закрылась. С тех пор не открывалась. Она ко мне больше не приходила — потому что я её не пускаю.
— Спасибо. Я попробую.
— Попробуйте. И — Юлия.
— А.
— Если ваша серая настоящая — она вас не обидит, что вы её проверили. Если не настоящая — отпадёт. Это не оскорбление для них. Это нормальный протокол.
— Поняла.
— Юлия, я вам не помощница в вашем. Я закрылась двадцать пять лет назад и обратно не хочу. Но если вам нужна я как родственница рядом — я рядом. Звоните, приезжайте. У нас здесь тихо, лес вокруг. Можно отдыхать. Я вас не дам сойти с ума, если что.
— Спасибо.
— Юлия. Один вопрос мой.
— Слушаю.
— Толик в курсе?
— В курсе. Он сам слушает. Слабо. Технически — у него установка. С осени.
Тишина.
— Понятно. Тогда мне ему нужно сказать одну вещь. Передадите.
— Передам.
— Скажите Толику — он мне с осени снится. Раньше никогда не снился. Сейчас раз в две недели. Стоит у моей двери, ничего не говорит, смотрит. Я думала — это просто старческий сон. Если у него с осени установка — может быть, это не сон.
— Не сон.
— Тогда передайте — Толя, не стой у двери. Я открыть не могу. Ты меня тревожишь. Если хочешь сказать — говори.
Я записала.
— Передам.
— Спасибо. И — у вас есть мой адрес?
— Нет.
— Я вам сейчас скину в мессенджер. Приезжайте. Хоть в июне. У дочки будут каникулы, у нас на даче нормально. Алёна вас узнает — я ей про вас говорю.
— Алёна — это ваша дочь.
— Алёна. Одиннадцать лет. Она тоже слышит, Юлия. Я её учу закрываться. Она против — говорит «мама, я хочу слушать, мне это нравится, у меня там подружка». Я ей запрещаю. Она обижается. Это нормально, у меня с приёмной мамой так же было.
Я сидела на корточках у соседского пыльного отпечатка.
— Вика. А вы уверены, что её надо учить закрываться?
— Юлия, я двадцать пять лет жила с закрытыми ушами. Я живу нормально. Алёна должна уметь, как минимум. Открыть она потом всегда сможет, если захочет. Если не научится — у неё этого выбора не будет.
— Это сильное.
— Это инструкция, проверенная на мне.
— Хорошо.
— Юлия. Звоните.
— Буду.
— До свидания.
— До свидания.
Положила трубку.
Стояла на лестничной площадке. У соседа венок снят, у меня в руках телефон, в Минске моя троюродная сестра учит дочь закрываться от голосов, в моей голове сейчас живёт серая, в моём подвале катушка спрятана по трём коробкам, и я в восемь утра только что договорилась о поездке в июне.
Это была странная пятница.
Толик ел овсянку.
— Толь.
— А.
— Слышит. Закрылась в одиннадцать. Дочка слышит, учит её закрываться.
Толик отложил ложку. Думал.
— Юль, передай. Мне это меняет всё.
— Меняет что.
— Меняет то, что такое в нашей семье — не у одного канала. Их у нас минимум три. Я, ты, Вика. Плюс дочка Вики. Это уже четверо. И это значит — линия. Не индивидуальное. Родовое.
— Толь.
— А.
— Вика просила тебе передать. Толя, не стой у моей двери. Я открыть не могу. Ты меня тревожишь. Если хочешь сказать — говори.
Толик молчал.
— Толь. Ты ей снился?
— Юль. Я к ней ходил.
— Куда ходил.
— Не телом. Я не знаю как. Я с осени, когда установку начал собирать, иногда вечером засыпал — и мне снилось, что я стою у двери. Какой-то двери, не моей. Я там стоял. Меня туда тянуло. Я думал — это просто сон. Я ему не придавал. А оказывается — я к Вике приходил.
— Зачем.
— Юль, я не знаю. Может быть, моя часть к её части. Может быть, я ей хотел что-то сказать, и сам не знал что. Может быть, проверял — она там или закрылась насмерть. Я не знаю.
— Толь, передаю — ты её тревожишь.
— Понял. Перестану. Я завтра вечером лягу с этим намерением — не ходить к Вике в Минск. Авось получится.
— Получится.
Молчали.
— Юль.
— А.
— У нас стало больше семьи.
— Стало.
— Это хорошо.
— Хорошо.
Толик доел овсянку. Помыл тарелку.
— Юль. А Алёна. Учить закрываться. Это правильно?
— Я Вике не лезла.
— А мне как Толику — что думаешь.
— Толь, я думаю, что Вика своё знает. Алёна — другое. Но я в их жизнь не лезу. Если когда поедем — посмотрим Алёну. Может, что-нибудь поймём. Сейчас лезть нельзя.
— Понял.
Я зашла к фикусу. Цветочные торчки уже все осыпались — последние два я подобрала вчера. На полке у меня их теперь горка. Я их трогать не буду — пусть лежат.
— Слышь. У меня, оказывается, троюродная племянница в Минске, ей одиннадцать. Она слышит. Мама её учит закрываться.
Фикус молчал.
— Скажи маме, если её увидишь, что у меня всё нормально. Я с этим живу.
Фикус молчал. Я подумала — он молчит, но я ему говорю, и он со мной живёт. Это уже больше, чем у Вики с её Тонечкой.
Пошла на кухню. Толик уже ушёл в подвал — что-то паял, как обычно после нагрузки.
Я набрала чайник. Подумала — серая. Ты у меня какое имя сама себе дала?
В голове: Серая. Других не было.
— Это не имя. Это цвет.
— Я знаю. Я не врала. У меня имени нет. Если хочешь, я тебе придумаю.
— Не придумывай. Лучше без имени, чем с придуманным.
— Согласна.
Я налила чая. Всё было нормально. Я подумала, что, наверное, серая правда серая. Она бы не согласилась так быстро на отсутствие имени, если бы хотела меня окрутить. Окручивающие требуют имён. У них имя — рычаг.
Это был мой первый протокол с серой. Вика подсказала.
Я записала в блокнот: «серая, утро после Вики, не назвала имени, согласилась без него остаться. Похоже, не врёт.»
Закрыла блокнот.