Тетради
В пятницу вечером Толик принёс из подвала все семь тетрадей. И две картонные коробки. И стопку фотографий, перевязанную прорезиненной лентой.
— Юль. Хочешь?
— Хочу.
— Сегодня? Завтра?
— Сейчас.
Расчистили журнальный столик в гостиной. Я принесла чайник, чашки, сыр, хлеб. Толик нашёл в холодильнике баночку каперсов, оставшуюся от моей зимней попытки готовить итальянское, которая закончилась мгновенно, не начавшись. Каперсы он выложил в блюдце.
— Толь, это неожиданное сочетание.
— Юль, у нас сегодня нестандартный вечер. Сочетание под него.
Сели на пол. Включили только настольную лампу — у меня в гостиной верхний свет резкий, я его не зажигаю. Окно во двор было приоткрыто, оттуда тянуло сырым ночным воздухом, был апрель, последний снег уже сошёл, а трава ещё не вышла.
Толик открыл первую коробку. Внутри лежали фотографии. Чёрно-белые, на плотной бумаге, у некоторых отколоты углы. Мы стали разбирать.
Дед в гимнастёрке, пятидесятые. Дед с моей мамой на руках, мама совсем маленькая. Дед на даче, в клетчатой рубашке, рядом женщина в платке — это бабушка, я её узнала по профилю, мама была на неё похожа. Дед в кабинете у себя в Бауманке, за столом, на столе бумаги, лампа.
— Толь. У него всегда такой взгляд.
— Какой.
— Будто он только что услышал что-то и пытается это вспомнить, как сон.
— Юль, я этого никогда не замечал. А сейчас — вижу. Точно. Он у всех нас в семье.
— У мамы тоже.
— У тебя.
Я посмотрела на Толика.
— У меня?
— У тебя, Юль. Ты часто такая. Я думал — устала. Сейчас понимаю — это ты вспоминаешь, что недавно слышала.
Молчали.
Дальше была пожелтевшая открытка с лицевой стороны — Эрмитаж, репродукция «Святого Себастьяна». На обороте женский почерк, мелкий: «Лёва, ты странный мальчик. Я думаю про тебя. М.» Подписи нет, только «М».
Толик усмехнулся.
— Юль, твой дед был бабник.
— Толь, я знала.
— Откуда.
— Я в детстве у бабушки нашла в шкафу женскую перчатку. Не её. Спросила. Бабушка сказала «не лезь, не твоё». Я не лезла. Поняла.
— Молодец, что не лезла. У бабушки был свой счёт с ним. Они его до конца не закрыли.
Я положила открытку обратно. Открыла одну из тетрадей — наугад, за восемьдесят первый.
Записи у деда шли плотно, мелко, без интервалов. Я прочитала первую страницу. Бытовое — починил дверь, в магазине дали гречку, ездили с Лидой на дачу, посадили помидоры.
Потом — на следующей странице, отдельной строкой, обведённой:
«16 марта. Сообщение во время чтения газеты. "Володя получит предложение. Откажись за него." Я Володе позвонил вечером, сказал, что приснилось, что он в Москве не задерживается. Володя засмеялся, сказал — да, через неделю в Тюмень переезд. Я попросил — не езди. Володя сказал — поздно, билет куплен.»
Внизу страницы, через пару дней, той же рукой, более коротко:
«Володя через год погиб в Тюмени. Бытовая ссора. Я ему сказал. Он не послушал. Это всё.»
Я закрыла тетрадь. Посидела с закрытой минуту. Открыла другую.
— Юль, что нашла?
— Деду сообщали о смерти знакомых. Заранее. Он передавал. Не верили.
— Так и было. Я это в его последних разговорах слышал — он говорил, что треть жизни знал то, что не должен был знать, и был бесполезен с этим, потому что говорил, не слушали.
— Толь.
— А.
— Это ад.
— Это ад, Юль. Просто этот ад до сих пор работающий. Нам с тобой может пригодиться.
Молчали.
Я открыла тетрадь за семьдесят девятый. На обложке рукой деда написано: «1979». Полистала. Нашла декабрь.
«22 декабря. Самая длинная ночь. Сообщение пришло перед сном, в полудрёме, когда я ещё не спал, но уже не думал. Не голос — присутствие. Тот, кто говорит со мной с семьдесят первого, был особенно близко. Сказал коротко:
"Денис, у Лены родится девочка через шесть лет. Она будет слышать. Она будет слышать сильнее, чем ты. Я подойду к ней раньше, чем она научится словам. Не торопись с ней — она сама дойдёт. Имени ей дай — Юля. Скажешь Лене. Лена пока не верит, она потом поверит."
Я записал. Не Лене сразу — она у меня сейчас в обиде, не звонит уже две недели после нашего последнего разговора. Запишу — передам через Аркашу, он у нас обычно посредник. Если родится — записку покажу. Если не родится — выкину запись, и пусть.
Странное это знание — заранее знать, что у тебя будет внучка, и какая она будет, и как её звать. Я к этому отношусь без эйфории. Просто записываю. Если этот, кто говорит со мной, ошибается — значит, не сложилось. Если не ошибается — значит, я уже её немножко знаю, эту девочку, до её рождения. И она меня будет знать после моей смерти, потому что я ей оставлю эти тетради. Это — наша с ней переписка через года.»
Я закрыла тетрадь.
Сидела с закрытой минут пять.
— Толь.
— А.
— Дед знал моё имя. До того, как я родилась.
— Юль.
— А.
— Я знал. Я ему помогал убедить твою маму. Лене эту запись я носил, она пять минут плакала, потом сказала папа всегда прав, потом велела мне выйти. Через шесть лет ты родилась. Лена сразу тебя так и назвала. Деда уже не было.
— Толь, ты всё это время мне не говорил.
— Юль, я тебе много чего не говорил, я тебя берёг. Я думал — ты до этого сама дойдёшь. Если дойдёшь — расскажу. Не дойдёшь — пусть лежит у меня как камень.
Молчали.
Я снова открыла тетрадь, посмотрела на запись.
— Толь. Имени ей дай — Юля. Это он деду сказал. Имя.
— Юль, я думал, тебя мама в честь её любимой подружки назвала. Тётя Юля, помнишь, вы её на Восьмое марта поздравляли? Ну, она была прикрытие. Лена тебе настоящую историю не рассказывала. Не хотела, чтобы ты с детства жила с тяжестью «у меня имя дано не родителями, а голосом из ниоткуда».
— Толь, ты прав, что не рассказывала. Я бы в детстве не выдержала.
— Я и сейчас тебе бы не рассказал, если б ты сама эту тетрадь не открыла. Это твоё право — узнавать тогда, когда дошла. Я в это в общем верю.
Молчали.
Я смотрела на дедов почерк, на дату 22 декабря 1979 года. Это была самая длинная ночь моего ещё не зачатого года. Через шесть лет — день в день, плюс-минус неделю — у моей мамы родилась я. Соломодящая ночь. И дед, который меня не дождался, сидел в семьдесят девятом за этим столом, под жёлтой лампой, и записывал моё имя на бумаге, которую я открою через сорок лет после его смерти. Вот так это выглядит, когда канал работает.
Я закрыла тетрадь и сложила обе ладони на её обложке.
— Спасибо, дед, — сказала я тихо.
Толик ничего не сказал. Он на меня посмотрел и кивнул, как кивают человеку, который только что вышел из долгой воды. Он этот взгляд знал.
* * *
Я открыла тетрадь за восемьдесят шестой. Полистала. Нашла запись за апрель.
«18 апреля. Сообщение перед пробуждением. "В Украине будет большая беда в следующие десять дней. Не пускай туда никого из своих." Лена собирается на свадьбу подруги в Киев. Сказал ей не ехать. Она говорит — папа, ты опять. Я ей запретил. Она обиделась, но не поехала.»
Через две недели:
«Чернобыль. Я надеюсь, она когда-нибудь поймёт, что я её спас. Сейчас не понимает. Это нормально. У меня папа меня тоже от чего-то спасал, я не понимал, обижался. Это семейное.»
Я подняла глаза.
— Толь. Дед маму спас от Чернобыля.
— Я знал.
— Я не знала.
— Юль, мама тебе об этом не рассказывала, потому что она с дедом всю жизнь воевала за каждое его «не делай этого». Считала его параноиком. К концу его жизни она поняла, что он не параноик. Они помирились. Но при тебе они уже не воевали — ты родилась после смирения.
— Толь, я думала, мама с дедом ладила.
— Они помирились в его последние годы. До этого — она у нас была бунтарка. Я тебе про это не говорил, ты её знала только взрослой.
Молчали.
Я открыла следующую тетрадь — девяностые. Записи стали реже. К двухтысячным — почти прекратились.
В тетради за две тысячи третий, последней, был один длинный фрагмент. Не сообщение, а собственная запись деда:
«Я устал. Тот, кто говорил со мной все эти годы, в последнее время молчит. Я не знаю почему. Возможно, он умер. Возможно, спит, как обещал когда-то. Возможно, ушёл от меня к кому-то, кто слышит лучше. Я не обижаюсь. Я благодарен ему за все эти годы. У меня была странная, но богатая внутренняя жизнь, какая редко у кого бывает. Я знаю одно — то, что приходило, было не мной. И не было злом. Я надеюсь, что когда я умру и встречу его, он простит мне всё, что я мог бы сделать и не сделал.»
Дальше была пустая страница.
Потом — последняя запись, чуть мельче и неровнее, как будто рука уже подводила:
«Если кто-то после моей смерти будет читать это — пожалуйста, не обнародуйте. Эти тетради — только для семьи. Если в семье родится тот, кто слышит — отдайте ему. Если такого не родится — сожгите. Я лучше уйду в молчание, чем стану материалом для суеты. Толя, я тебе доверяю. Лев.»
Я закрыла. Толик сидел рядом, читал через моё плечо.
— Толь.
— Что.
— Ты их не сжёг.
— Не сжёг. Я в шкафу держал. Думал — на мне линия закроется, вот тогда сожгу. А получилось — ты пришла.
— Толь, ты тоже слышишь.
— Я слышу мало. Я плохой канал. Я ему отвечать не умею. Я только записываю с осциллографа, как фельдшер. Я не его собеседник. Ты — может быть.
Я смотрела на тетрадь.
— Толь, ты не плохой. Ты — другой. У тебя инструмент. У него были голоса в голове. У меня — не знаю что. Это разные роли в одной работе.
— Это ты сейчас красиво говоришь.
— Я по делу.
— Юль.
— А.
— Ладно. Спасибо.
Молчали.
Дальше я открыла тетрадь за девяносто пятый. Не наугад — мне в голове было «искать про двух».
Нашла на третьей странице.
«2 ноября. Сообщение с полуслова, в дороге. "В вашем роду будут две девочки, не одна. Старшая — от старшей дочери, дочь её ребёнка. Младшая — от младшей дочери, родная внучка. Обе будут слышать. Обе должны быть осторожны. Старшая закроется рано — у неё будет тяжёлый путь, и она его не понесёт открыто. Младшая закрыться не сможет. Не потому что сильнее, а потому что иначе устроена. Береги обеих, пока сможешь. Старшая будет в Минске, у людей, которые тебя не знают. Младшая — у тебя дома."»
Я перечитала.
Старшая дочь у деда — тётя Аня. Тётя Аня умерла в тридцать восемь, замуж не вышла. Я с детства знала эту историю, она была закрыта.
Дочь её ребёнка. Это значит — у тёти Ани был ребёнок. Я об этом не знала.
Я подняла глаза.
— Толь.
— А.
— У тёти Ани был ребёнок?
Толик молчал.
— Толь.
— Был, Юль.
— Кто.
— Девочка. Родилась в восемьдесят восьмом. Аня её отдала в Минск, к семье своего двоюродного брата. Они её удочерили. Я не помню её фамилию по удочерению. Имя — Вика. Сейчас ей лет тридцать шесть, тридцать семь.
— Толь, а почему ты мне не говорил?
— Потому что Аня мне сказала перед смертью — Толь, ребёнок отдан, я его не вижу, не позорь меня, не рассказывай. Я и не рассказывал. Это было её слово. Я его держал тридцать пять лет.
— А дочь её ребёнка.
— У Вики, насколько я знаю, есть дочь. Подросток, лет десять-двенадцать. Я её видел один раз на фотографии в интернете. Викин Инстаграм. Я туда раз в год захожу.
Я смотрела на Толика.
— Толь, в записи деда — обе будут слышать. Старшая закрылась рано. Это Вика. Ей сейчас тридцать шесть.
— Это Вика.
— А младшая — это я.
— Это ты.
— И дочь её ребёнка — это значит, что дед предсказал ещё одну. Внучку Вики. Сейчас ей десять-двенадцать.
— Это, Юль.
— Толь, нас не двое. Нас трое.
Толик кивнул.
— Юль. Если дед написал «обе будут слышать» — а Вика закрылась — то получается, что она научилась закрываться. И тогда — это умение. Не глухота, а навык. И этот навык можно передать.
— Кому.
— Может быть, дочери Вики, чтоб ей было легче. Может быть, тебе, если научишься.
— Я не хочу закрываться.
— Я тебя понимаю.
Молчали.
Я положила руку на тетрадь.
— Толь. Я Вике позвоню.
— Когда.
— На той неделе. Сначала переварю.
— Я тебе её номер найду. У меня где-то есть, в записной книжке. Я ей раз в три года звоню — на день рождения. Она вежливо отвечает. Меня не помнит. Я ей не объяснял, кто я.
— Толь.
— А.
— Ты тридцать пять лет один это нёс.
— Я нёс. Кому ещё.
— Никому.
Молчали. В кухне капал кран — каждые две секунды. Не семь.
Я подумала: нас трое, и мы все в одной семье, и мы друг друга в большинстве своём не знаем. Тётя Аня умерла, не дожив до этого разговора. Вика — закрылась, не зная, от чего закрывается. Я — открылась, не выбирая. Ребёнок Вики — где-то в Минске, ходит в школу, и через двадцать лет, может быть, тоже услышит. Или закроется к одиннадцати, как мама.
Это была семейная программа, и она работала уже три поколения, и никто из участников её до конца не понимал.
Толик сидел рядом, грел руки о свою чашку.
— Толь, что мы сейчас сделаем.
— Юль, мы сейчас спать ляжем. Мы три часа сидим. У меня пятый разряд по чтению дедова почерка, и то я устал.
— Хорошо.
Мы убрали тетради на полку. Фотографии — обратно в коробку. Каперсы доели. Чайник с остывшей водой Толик отнёс на кухню.
Перед тем как лечь, я зашла к фикусу.
— У меня троюродная племянница. В Минске. Её зовут как-то, я не знаю.
Фикус молчал. Он своими белыми торчками за месяц подсох — стало их меньше. Цветение мамин уходило. Я смотрела на него и думала — мама бы тебе сейчас обрадовалась.
— Мам, — сказала я тихо. — У тебя была племянница в Минске. Ты знала?
Фикус не ответил. Я этого и ждала.
Пошла спать.
Ночью видела сон — но не вещий. Я сидела в чужой кухне, не моей, рядом со мной женщина, я не видела её лица, она резала лук. Лук был очень острый, у меня глаза щипало. Женщина сказала: «Юль, не плачь. Это просто лук.» Я ответила: «Я знаю.» И сидела.
Я не уверена, что это была Вика. Может быть, не Вика. Может быть, тётя Аня. Может быть, мама. У них во сне у всех было одно лицо — лицо женщины, режущей лук.
Я проснулась без слёз.