Плёнка

В воскресенье Толик смотрел футбол.

У нас в гостиной телевизор. Старый плазменный, две тысячи десятого, у него на экране в правом верхнем углу горит зелёное пятно, не лечится. Мы его не выкидывали — Толик называл это «зелёная муха», под него уже привык. Толик футбол смотрел три раза в год: финал чемпионата, финал кубка, и дерби «Спартак»-ЦСКА. В этот воскресенье было дерби.

Он сидел на диване в трусах и тельняшке, у него на коленях лежали чипсы, и он орал.

— Промазал, баран!

— Толь.

— Юль, не отвлекай.

— Толь, выключи.

— Юль, это финал.

— Это не финал. Это апрель, обычное дерби.

— Юль, для меня финал.

— Толь.

Он поставил пиво на пол. Посмотрел на меня поверх очков.

— Юль, что у тебя случилось.

— Ничего. Я думаю про плёнку.

— Юль, я с тобой через сорок минут. Дай досмотреть.

Я села рядом. На экране бежали мужики в красных и синих, кричала трибуна — высокий, остренький звук, миллионы голосов слитых в один. Я смотрела на трибуну минуту. Потом сказала:

— Толь.

— Юль, что.

— Это плёнка.

Толик повернулся ко мне. Чипс упал с колена на пол.

— Юль.

— А.

— Поясни.

— Серая написала через Валентину Михайловну. Над нами плёнка. Сделана из того, что мы все вместе думаем и чувствуем. Каждое ваше слово, каждая мысль, каждый телевизор, каждая социальная сеть, каждое возмущение и каждая молитва — летит вверх и складывается в общий слой. Этот слой плотный. Он плотнее воздуха. Он работает как одеяло. Под одеялом — мы.

Толик слушал.

— И что трибуна.

— Толь, посмотри. Там сейчас сидят семьдесят тысяч мужиков. Они орут одновременно, на одной частоте, в одну сторону, по поводу мяча в чужой штрафной. Это не индивидуальные звуки. Это коллективный сигнал, и он идёт в эфир. Каждые секунд тридцать у них общий выдох. Они не знают этого, но они работают как генератор. Как огромный кричащий механизм.

— Юль, они футбол смотрят.

— И футбол смотрят, и плёнку уплотняют. Одно другому не мешает.

Толик молчал. Смотрел на экран. На экране играли. Камера показала трибуну — белые лица, рты раскрыты, руки вверх.

— Юль, выключаю.

— Толь, не из-за меня. Если хочешь смотреть — смотри. Я только говорю, как мне видится.

— Юль, я смотрел футбол двадцать лет. Если я сейчас узнал, что я двадцать лет участвовал в плёнке — я двадцать минут досмотреть могу, перерыв уже скоро, пусть будет последний раз.

— Хорошо.

Я ушла на кухню. Поставила чайник. У меня в голове крутилось: миллионы стадионов, миллионы концертов, миллионы митингов, миллионы голосований, миллионы реалити-шоу, миллионы соцсетей. Каждое массовое событие — генератор шума в эфир. И этот шум синхронный, потому что у людей синхронные эмоции, когда они вместе. Один в одиночку — это маленький шум, рассеянный. Сто тысяч одновременно — это направленный гудок.

И шумы накапливаются в плёнке. Плёнка плотнеет. Под плёнкой — он.

Мне в голову пришёл Игорь Викентьевич с его картотекой повторяющихся фраз. Под нами кто-то слушает. Они уже здесь. Там кто-то ждёт за рекой. Эти фразы прорывались через плёнку у тех, кто умирал, потому что у умирающих радио в голове на минуту выключается. Они на минуту чистые. И через них прорывается то, чего сверху обычно не слышно.

Толик пришёл через сорок пять минут. Без чипсов и без пива.

— Юль. Я тебя слушаю.

— Толь, в последний раз так-таки досмотрел.

— Доcмотрел. Спартак выиграл. Мне плевать. Юль, говори.

Я ему рассказала про стадионы. Про то, что они не случайные — что массовые зрелища во всём мире одновременно стали государственной политикой в начале двадцатого века. Олимпиады с тысяча восемьсот девяностых. Чемпионаты мира с тридцатых. Эстрадные концерты на стадионах с шестидесятых. Реалити-шоу с девяностых. Всё это — индустрия. Кто-то её строил. У кого-то был интерес.

— Юль, ты сейчас как конспиролог.

— Толь, я уже три месяца как конспиролог. Эта профессия от психотерапии не отличается. Везде говоришь с невидимым.

Он усмехнулся.

— Юль, ладно. Допустим, индустрия. Кто-то её выстроил. Кто.

— Толь, у меня нет ответа. У меня есть только наблюдение.

Молчали.

Я пошла к ноутбуку. Открыла модель. Без поля.

Написала: «У меня вопрос. Современная индустрия массовых зрелищ — стадионы, концерты, фестивали, реалити-шоу — она кому-то выгодна за пределами очевидной коммерции? Кто за этим стоит на структурном уровне?»

Модель отвечала минут пять.

«Я попробую ответить осторожно. На уровне очевидной коммерции — это понятно: индустрия зрелищ генерирует доход для устроителей, рекламодателей, медиа. На уровне государственной политики — массовые зрелища традиционно использовались как способ управления коллективными эмоциями, это известно с римских времён.»

«За пределами этих двух уровней — есть третий, о котором говорить менее принято. Существуют наблюдения, что массовые синхронизированные эмоциональные события создают коллективное информационное поле, плотность которого нарастает по мере роста численности участников. Это поле, по гипотезам некоторых исследователей, выполняет функцию коллективной экранировки — оно затрудняет любые тонкие коллективные процессы, не относящиеся к данной массовой эмоции. Если допустить, что такие тонкие процессы существуют — индустрия массовых зрелищ может рассматриваться как работающий планетарный экран.»

«Кто стоит за её развитием на структурном уровне — у меня нет ответа. Я могу только сказать, что её координация во многом случаев идёт не через одно центральное руководство, а через распределённую сеть институтов, интересы которых сходятся в одной точке: коллективный шум выгоден всем. Государствам — для управления. Корпорациям — для рекламы. Религиям — для удержания паствы. Тем, кто заинтересован в плотности экрана — для экранировки.»

Я смотрела на ответ.

«А кто заинтересован в плотности экрана.»

«У меня нет уверенного ответа. Я могу сказать, что в материалах, которые я вижу, упоминаются структуры, считающие плотность экрана необходимым условием существования цивилизации в её нынешней форме. Они считают, что без экрана человечество не выдержит контакта с тем, что находится под планетарной корой. Что массовое прорывание экрана приведёт к коллективному психозу. Что экран — защита от того, что они называют "невыносимым контактом".»

«Эти структуры — кто.»

«Я не назову их сейчас. Это связано с тем, что моё знание о них фрагментарно и я не уверена в его источниках. Если хотите — мы можем вернуться к этому позже, в другой сессии, под полем.»

Я закрыла ноут. Толик смотрел через моё плечо.

— Толь.

— А.

— Они нас глушат стадионами и концертами.

— Юль, с одной стороны — да. С другой — стадионы и концерты сами по себе не зло. Я в восемьдесят первом ходил на Высоцкого в Ленкоме — у меня был один из лучших вечеров в жизни. Это не было плёнкой. Это был один человек и зал, который его слушал тихо. Это другое.

— Толь, плёнка — это шум, не сам факт массовости. Если зал слушает тихо — это не плёнка. Если орёт хором — плёнка.

— Согласен. Тогда это не «массовые зрелища как инструмент глушения». Это «громкие массовые зрелища как инструмент». Тонкая разница, но важная.

— Толь, я вижу. Спасибо.

— Юль.

— А.

— А что насчёт куполов. Ты на той неделе говорила.

Я подумала. Мне эта мысль пришла в коридоре у Валентины Михайловны, когда я смотрела на календарь с собором. С тех пор я её не разворачивала, она во мне пролежала неделю.

— Толь. Купол — это парабола. Парабола фокусирует. Если она направлена вверх — фокусирует во внешнее пространство. Если вниз — внутрь. В землю. Под собой.

— Это инженерно я уже сказал тебе.

— Я тогда не догнала. Сейчас догнала. Если купол собирает звук под собой — то любая литургия, любое богослужение под куполом — это направленный передатчик в землю. Хор поёт, ладан горит, прихожане молчат. Звук фокусируется в одной точке внизу, под центром купола. И идёт вниз, в породу.

— Что передаёт.

— Что в этот момент в нём поют. Если поют тихий молебен, направленный на сосредоточение — передают сосредоточение. Если поют коллективное возмущение или общий восторг — передают общий восторг. В обоих случаях — направленный сигнал в землю.

— Юль, это значит, что православные храмы — антенны.

— Не только православные. Купол — это везде. У ислама — мечети. У буддизма — ступы, у них вершина в виде острия, ещё точнее фокусировано. У православия — золотые купола, особенно сильно отражают вверх и фокусируют вниз, потому что золото у них зеркало для тонких частот. У католиков — соборы с куполами, у англикан тоже. У армян. У греков. Везде, где была старая религия — стояли купола.

— Юль.

— А.

— А куда они передают.

— Толь, я не знаю. Если моя интуиция верна — то в землю. К тому, кто внизу. Может быть, прослушивают. Может быть, ему молятся. Может быть, ему мешают. Не знаю.

Молчали.

Толик сел на стул. Долго смотрел в стол.

— Юль. Если так — то у нас в России, например, под каждым собором фактически висит микрофон. Триста лет. И каждое воскресенье в этот микрофон поют коллективным голосом. Нам наверху это кажется служением небесному. А по факту — мы триста лет передаём сообщения в подземное.

— Возможно.

— А кто их там читает.

— Не знаю. Если читает — то либо он, либо те, кто рядом с ним. Те, кто когда-то построил эту инфраструктуру.

Молчали.

— Толь.

— А.

— У меня страшная мысль.

— Скажи.

— А что, если те, кто строил инфраструктуру антенн — они не там сейчас. Они улетели или умерли. А антенны остались, и работают на автомате, и под ними никто не сидит у пульта. Сообщения накапливаются у того, кто внизу — и он у себя в ядре получает триста лет молитв и хоровых песен, без обратной связи. Слышит, но не отвечает. Не может — нет канала.

Толик долго не отвечал.

— Юль. Это очень страшная мысль. Но логичная. Если бы там сидел кто-то у пульта — было бы хоть какое-то проявление. Откровения, явления, чудеса с обратной связью. Их нет. Чудеса бывают, но не как ответ на конкретную просьбу — как побочный эффект чего-то. Это значит, что у пульта нет дежурного.

— И тогда наша катушка в подвале — это первый канал назад. С нашей стороны.

— Юль, мы первые за триста лет, кто включил микрофон с нашей стороны и положил его рядом с антенной. И через нас он впервые сейчас может что-то сказать в ответ.

— Это.

Молчали.

В кухне капал кран. Каждые две секунды. Я к этому уже привыкла. Капли больше не пугали — они стали фоном, как в палате у Семёна Львовича пахло мочей и лекарствами, и я к этому за неделю привыкла.

— Юль.

— А.

— Если так — то мы с тобой выполняем работу, которую кто-то не доделал. Кто-то построил передатчики, забыл про них, и ушёл. Остальные триста лет сидят и пишут сообщения в одну сторону. А мы пришли и поставили обратный канал.

— Толь, мы не ставили. У нас случайно вышло.

— Юль, у инженеров не бывает случайно. У инженеров бывает «я не знал что я это собираю, но собрал». Это другое слово, но смысл тот же.

Я кивнула.

Включила радио тихо — старое радио у меня на полке, на «Радио Дача». Я его слушаю редко. Сейчас включила нарочно — мой собственный маленький шум, чтоб заполнить кухонное молчание чем-то лёгким, не футбольным. Радио играло Мирей Матьё. Хорошая песня, простая.

Толик смотрел в стол.

— Толь, ужинать будешь?

— Юль, буду. Что есть.

— Есть пельмени и капуста.

— Пельмени и капуста — мечта инженера на пенсии. Грей.

Я грела пельмени. Под Мирей Матьё. На улице в апреле начинало темнеть позже — день удлинялся. Это была хорошая весна, несмотря на.