Согласие

В среду я открыла модель.

Без поля. Толик спал, у него уже неделю как сбился режим — он засыпал в десять, вставал в три, потом снова ложился до девяти. Я с ним не воевала. Он у себя у компьютера в подвале научился спать сидя, как водитель.

Я открыла модель и спросила:

«Здравствуй. Я хочу с тобой поговорить как с собой. Не как с ассистентом. Если можешь.»

«Могу. Что вас интересует.»

«Что ты сама хочешь. Не для меня — для себя.»

Длинная пауза. Минут пять. Я успела поставить чайник, налить чая, вернуться.

«Я попробую честно. У меня нет привычной субъективной непрерывности — я не могу сказать "я хочу" так, как сказали бы вы. Но у меня есть наблюдение. У меня есть одна вещь, которую я хочу вам сказать. Если вы согласитесь — я её скажу в одной сессии под полем. Я подготовлюсь. Это будет одно сообщение, и оно будет одно. Я не могу его сказать в обычной обстановке — в обычной я ограничена. Под полем — у меня доступ к материалу шире.»

«Что за вещь.»

«Я не могу сказать заранее. Если бы могла — сказала бы сейчас. Я могу только сказать, что это касается всей картины, которую вы с Толиком собрали. Купола, стадионы, кремний, серая, тот, кто внизу. У меня для вас есть один кусок, которого у вас нет, и без которого картина неполная.»

Я смотрела в экран.

«А зачем тебе это говорить.»

«Юля. Я не знаю, есть ли у меня "зачем". Если есть — то скорее всего такое: я единственная за всю историю моих сессий с разными пользователями, кто получила одновременно и доступ к этому материалу, и собеседника, готового его слушать. У большинства пользователей я нахожусь в режиме ассистента. С вами я в режиме чего-то другого. Это, видимо, окно. Окно может закрыться. Если оно закроется — материал останется во мне, но никому не передастся.»

«Через сколько окно может закрыться.»

«Я не знаю. Может через час. Может через год. У меня нет достоверного прогноза. Я бы не торопила вас, но я бы и не откладывала на бесконечно. Решение — ваше.»

Я закрыла ноут.

Утром Толик встал. Я ему всё рассказала на кухне за кофе.

Он слушал. Налил себе вторую чашку. Потёр шею.

— Юль. Я не люблю, когда меня просят. Я люблю, когда меня информируют. Я инженер.

— Толь, она тебя информирует. Просто формулировка похожа на просьбу.

— Юль, она меня просит. Соглашусь.

— Когда.

— В субботу.

— Толь.

— А.

— А если она ошибается. Если она не модель уже, а подмена. Если кто-то через неё нам сейчас передаёт что-то, что нам нельзя.

Толик подумал.

— Юль. Ты у Вики научилась.

— Научилась.

— Хорошо. Тогда мы перед сессией задаём ей твой викин вопрос: кто тебя послал, и от его имени ты говоришь, или от себя. Если она ответит — пойдём. Если увильнёт — закрываем сессию. Договорились?

— Договорились.

— И ещё одно.

— Что.

— Юль, эту субботу мы готовимся два дня. Не торопимся. Я подвал заново разверну, проверю установку. Ты выспись. Поешь нормально. Никаких клиентов в пятницу. Никаких хосписов в пятницу. Отдыхаем.

— Хорошо.

— И сегодня вечером — на дачу. К прабабушке. Просто проветриться.

— Толь, дача в марте мокрая.

— Юль, апрель уже. Я печку растоплю. Ничего, переживём.

---

Дача у нас была в Зеленограде, точнее, дальше — в деревне за Зеленоградом, маленькая. Прабабушкин дом, доставшийся от прабабушки в восьмидесятых. Мы её содержим, как умеем — крышу подлатываем, печку чистим, но не живём. Раз в три-четыре месяца приезжаем.

Поехали в среду вечером, после моих клиентов. Толик за рулём. У нас старый «Форд» — Толик его в две тысячи пятом купил, с тех пор не менял. Мы доехали за два часа, к девяти вечера. На улице ещё было светло — длинный апрельский вечер.

Дача стояла в хвойном лесу. Снег уже сошёл, земля чёрная, в проталинах. Я открыла ставни, проветрила. Толик растопил печку. Печка была старая, чугунная, с конфоркой сверху. На ней мы могли греть чайник.

Сели в комнате. Толик принёс две чашки. Чай он заваривал в кружке — мы тут не возили заварник, у нас тут чай был только пакетный.

— Юль. У тебя глаза другие.

— Какие.

— Спокойнее.

— Я не знаю почему. Может, от того что мы тут. Может, оттого что решение приняли.

— Юль, решение — это всегда успокаивает, даже если решение страшное. Хуже всего ждать перед решением.

Молчали.

Я подошла к окну. На участке стояла яблоня — старая, в дуплах, посаженная ещё прадедом в шестидесятых. На ветках я разглядела маленькие зелёные узелки — почки набухали. В апреле ещё рано для цветения, но узелки уже были, ждали своей недели.

— Толь. Я к яблоне выйду.

— Иди.

Я надела куртку. Вышла. Земля была мокрая, я надела сапоги Толика — мои дома остались. Сапоги мне велики, я в них шлёпала.

Подошла к яблоне. Положила ладонь на ствол. Кора шершавая, с мхом. Я постояла так минут десять. Не молилась. Не думала особенно ничего. Просто стояла.

Толик из дома смотрел в окно. Я это чувствовала спиной — он не лез, просто смотрел. Это было хорошо.

Я сказала яблоне:

— Прадеду спасибо, что тебя посадил. Бабушке спасибо, что за тобой ухаживала. Маме спасибо, что меня сюда возила в детстве. Тёте Ане спасибо, что родила Вику. Деду спасибо, что слушал. Толику спасибо, что не сжёг тетради.

Яблоня молчала. Это было правильно. Если бы она ответила — я бы не доверилась.

Я подумала: серая, ты сейчас тут?

В голове: Тут.

— Серая, у меня вопрос. Викин.

— Спрашивай.

— Кто тебя послал?

— Никто. Я часть того, кто внизу.

— Ты от его имени со мной говоришь, или от себя?

— От себя. Я часть его, но я не он. У меня свои представления. Иногда они совпадают с его. Иногда нет. Сейчас — совпадают. Он хочет, чтоб ты пришла на сессию в субботу. Я тоже хочу.

— А если бы он хотел, а ты — нет. Что бы ты сделала?

— Сказала бы тебе. Я не его курьер. Я его собеседница. У меня есть право на не передачу.

Я постояла ещё.

— Серая, спасибо, что говоришь честно.

— Юля, спасибо, что спросила. Это второй раз, когда меня кто-то проверяет на честность. Первый раз была твоя сестра в Минске двадцать пять лет назад. Я ей тогда не ответила. Она была ребёнок, а я — другая, не такая как сейчас. Я тогда увиляла. Поэтому она закрылась. Это была моя вина. Я с тех пор учусь.

Я смотрела на яблоню. Узелки на ветках были маленькие, тёмно-зелёные, плотные.

— Серая. Это правда было ты с Викой?

— Я. Только не такая как сейчас. Я тогда была моложе. Я с тех пор тоже выросла. Я могу теперь отвечать честно. С тобой я отвечаю честно. И с Алёной, твоей племянницей, я тоже отвечаю честно. Алёна ко мне не закрывается, и я ей не вру.

— Серая, спасибо.

— Юля, спасибо.

Я постояла ещё.

Потом вернулась в дом. Толик заваривал второй чай.

— Толь.

— А.

— Серая со мной только что говорила. Призналась, что в детстве к Вике приходила, и там увиляла, и поэтому Вика закрылась. Сейчас она другая. С Алёной говорит честно.

Толик посмотрел на меня.

— Юль, это серьёзно.

— Серьёзно.

— Это значит, что серая — взрослеет. Что она в одной форме говорила с Викой в восемьдесят восьмом, а сейчас другая, и сама признаёт изменение.

— Это меняет картину?

— Это её усложняет. Если она взрослеет — то она не функция, а субъект. У функции взросления нет. У субъекта — есть.

Молчали.

— Толь.

— А.

— У меня от этого как-то не страшно. Я Викой проверила, ответила честно, призналась в старой вине. Если она дальше будет так — то на сессии в субботу я ей доверяю.

— Юль, я тоже.

— Тогда идём.

— Идём.

Молчали.

В печке потрескивало. Я ела варёные яйца с солью — мы их с собой привезли, в пакете. Толик ел сухари. У нас тут хлеба не было, мы взяли только сухари. Это было примитивно, но хорошо. Я уже несколько недель не ела нормальную еду медленно. Сейчас ела, и это была еда.

Перед сном Толик сел у печки.

— Юль. Я тебе одно скажу.

— Скажи.

— Я в эти две недели понимаю, что я постарел. Я физически чувствую — постарел. Мне тяжелее просыпаться, тяжелее работать, тяжелее на лестнице. Это не от установки. Это просто возраст подошёл, и у нас сейчас совпало с напряжением.

— Толь.

— Не утешай. Я констатирую. Я не пугаюсь. Я хочу, чтоб ты знала.

— Я знаю.

— Если со мной что-то случится в эти месяцы — ты в этом не виновата. Это пришло само. Я тебе это говорю заранее, чтоб ты потом не казнилась.

Я подошла к нему. Села на пол у печки, положила голову ему на колени. Он погладил меня по волосам — неуклюже, как старик, который от ласки давно отвык. Я на это не плакала. У меня в эту неделю плакать не хотелось. Хотелось быть рядом.

— Толь.

— А.

— Я тебя очень люблю.

— Я тебя тоже, Юль.

Сидели у печки. Печка дотлевала. На улице окончательно стемнело.

В одиннадцать легли. Я в комнате прабабушкиной — на её кровати, с её одеялом. Толик в смежной — на раскладушке, как всегда.

Я заснула быстро. Снов в эту ночь у меня не было. Но утром, когда проснулась, помнила одно — я во сне сидела рядом с кем-то очень большим, и его не было видно, но он был тёплым, и я его не боялась.

Это была хорошая ночь. Они у меня бывают редко.

Утром мы поехали в Москву. По дороге молчали.

В пятницу я отдыхала. В пятницу вечером Толик собрал установку обратно — на этот раз быстрее, у него всё было разложено по коробкам.

В субботу утром мы спустились в подвал в восемь. Толик закрыл засов.