Глава двадцатая

Угасание

Валентина Михайловна умерла в субботу вечером.

Маша мне позвонила в восемь.

— Юлёк, твоя ушла спокойно. Просила тебя позвать.

— Когда.

— В семь. Дежурила Лена, она зашла — Валентина дышит ровно, через десять минут зашла снова — не дышит. Без боли. Лена так считает.

— Я приеду к девяти.

— Жду.

Я приехала.

В палате уже почти всё сделано — её обмыли, переодели в чистое, лежала, как спящая. На тумбочке стояла кружка с компотом, которую я в первый день увидела. В компоте плавала курага.

Маша оставила меня одну, как я просила.

Я села. Взяла её руку. Холодная — как у всех мёртвых. Я уже не вздрагивала. У меня привычка с Семёна Львовича.

Я не молилась. Я в обычном смысле не верующая, у меня в этом смысле мать была атеистка, отец — невнятный, дед свою веру не передавал. Я просто сидела.

В голове у меня было пусто. Я думала про серую, и про того, кто внизу, и про то, что Валентина Михайловна сейчас вернулась в общую копилку. И что какая-то часть её бухгалтерской аккуратности сейчас перетекает в ребёнка, который через пять-шесть лет родится в хорошей семье и будет всё аккуратно записывать. Это было хорошо. Это — её лучшая часть.

Я не знала, как «передать» это серой. Но я подумала её — серая, Валентина ушла. Если можно — береги её там.

В голове моментально: Юля, мы её знаем. Она наша. Спасибо, что сказала.

Я выдохнула.

Просидела ещё минут пятнадцать. Потом встала. Поправила Валентине Михайловне одеяло — мёртвой женщине одеяло не нужно, я знаю, привычка. Вышла.

Маша ждала в коридоре.

— Юлёк, ты как.

— Нормально.

— Хорошо.

— Маш.

— А.

— Спасибо, что её мне держала. Никому не отдавала.

— Юлёк, я обещала. У меня обещания держатся.

Я кивнула. Поехала домой.

Толик был на кухне. Он сидел за столом и ничего не делал — не читал, не ел, не паял мелочёвку. Просто сидел. Я обратила внимание, потому что он редко так сидел. Обычно у него руки чем-то заняты.

— Толь.

— А.

— Валентина ушла.

Он кивнул.

— Я спокойно. Просто говорю.

— Хорошо, что спокойно.

Я налила себе чая. Села напротив.

И только сейчас, при свете кухонной лампы, я как следует увидела его лицо.

Он за эту неделю — постарел. Не на годы, а как-то структурно. Кожа стала тоньше. Под глазами тёмные впадины. Седина на висках расползлась шире — теперь у него почти всё ухо в седом ободе. Руки лежали на столе ладонями вниз, пальцы не двигались.

— Толь. Ты как.

— Устал, Юль.

— От чего конкретно.

Подумал.

— Не могу сказать конкретно. От того, что мы сделали в субботу. Не прошло без следа. Я думал, отделаюсь лёгким. Похоже, нет.

— Ты к врачу пойдёшь?

— Сходил вчера. Сдал анализы. Терапевт смотрит, говорит — кардиограмма так себе, рекомендует эхо. На следующей неделе пойду.

— Ты мне не сказал.

— Не хотел грузить.

Я смотрела на него.

— Толь. Если ты болеешь — я хочу знать. Это не груз. Это моё дело.

— Хорошо. Извини.

Я взяла его руку через стол. Рука была не такая холодная, как у Валентины полтора часа назад, но и не тёплая. Прохладная.

Я держала.

Толик тихо сказал:

— Юль.

— А.

— Я тебя по-настоящему люблю, девочка. Я тебе это редко говорю, ты меня прости. Но мама тебя просила меня — береги её. Она это в больнице сказала, перед операцией, когда уже знала, что не выйдет. Я ей пообещал. Я с этим обещанием живу с тех пор, как ты на третьем курсе была. Я его выполняю не очень хорошо. Я тебе сейчас, наоборот, подверг. Прости меня.

Я молчала.

— Толь.

— А.

— Я тоже тебя люблю. И я тоже редко говорю.

— Я знаю, Юль.

Сидели с этим минут пять.

Потом он встал. Сказал — пойду лягу. Сегодня устал больше обычного.

Я пошла за ним. Поправила ему одеяло, как Валентине полтора часа назад. Это было совпадение жеста. Толик заметил, улыбнулся.

— Юль.

— А.

— Не хорони меня заранее. Я ещё долго буду. Терапевт сказал — диагнозов нет, переутомление и возраст. Я полежу пару недель, восстановлюсь.

— Хорошо.

— Иди спать.

Я ушла к себе.

Лежала, не сразу могла заснуть. Думала про Толика.

Я подумала — он ослабел, и мне нужно быть готовой к тому, что он может в какой-то момент отойти. Не сегодня, не завтра — но в обозримом времени. Это меняет картину. Я с этим расследованием не могу опираться только на него. Если он выпадет — мне нужно будет работать одной, или с кем-то новым.

Я подумала про Вику. Она поддержит, но в глубину со мной не пойдёт, она закрылась.

Я подумала про Анну. Анна — клиентка, я её не могу делать со-исследовательницей.

Я подумала про Игоря Викентьевича. Я ему уже три недели не звонила. Ему семьдесят два, он этнограф, он понимает. Может быть, надо к нему.

Я записала в блокнот: завтра позвонить Игорю В.

Заснула.

Утром встала, выпила кофе, проверила телефон. Толик ещё спал. Я набрала Игоря.

Он ответил после четвёртого гудка.

— Юлия Сергеевна. Здравствуйте.

— Игорь Викентьевич, простите, что давно не звонила.

— Юлия Сергеевна, ничего. Я ждал.

Тишина.

— Игорь Викентьевич, я могу к вам приехать. Не на кафедру. Мне нужно поговорить.

— Приезжайте. Сегодня я дома. Адрес знаете.

— Знаю.

— Карлушка вас уже три недели спрашивает.

Я улыбнулась.

— Передайте — приду через два часа.

— Приду в полное состояние ожидания.

Положил трубку.

Я переоделась. Написала Толику записку уехала к Игорю В., вернусь к вечеру. Оставила на кухне.

Поехала.

В метро ехала час. Думала — что я ему скажу. У меня скопилось четыре блокнота записей. Я не могу с ним всё проговорить за один день. Я расскажу основное. И я ему отдам одну тетрадь деда — копию, я в эти три недели одну ксерокопировала.

Если он справится — у меня будет второй взрослый, кроме Толика.

Если нет — оставлю как есть.

Игорь Викентьевич открыл сразу, в свитере с дырой на локте — той самой, со штопкой-бельмом. Карлушка из кухни крикнул: «Иди работай!»

— Карлушка, у меня гости.

Карлушка заткнулся.

Сели на кухне. Самовар уже шумел, как взлетающий вертолёт. Игорь налил мне чая. Чай был горький.

— Юлия Сергеевна. Рассказывайте.

Я рассказывала три часа.

Игорь Викентьевич слушал. Не перебивал. Иногда задавал короткий вопрос. Я отвечала. Он записывал в свой маленький блокнот, тем же мелким почерком.

Я говорила всё, кроме одного. Не назвала имя того, кто внизу — три слога, гортанные. И не передала шестнадцатую главу полностью — я её сжала до главного: он не вне нас. Он во всём, на чём мы стоим. И биосфера — его кокон, не его дитя. Этого было достаточно. Полную версию я держала при себе. Игорю не из недоверия — а потому что я сама её ещё носила.

Когда закончила — Игорь Викентьевич молчал минуты две.

Потом сказал:

— Юлия Сергеевна. Я вам должен сказать одну вещь. Я тоже услышал.

Я смотрела на него.

— Когда.

— Около двух недель назад. Однажды утром. Я проснулся — и в голове была фраза. Не моя. Передай Юле, чтобы не торопилась с записями. Пусть копит. Я записал в свою специальную папку. С тех пор слежу за собой — больше ничего не приходило. Может быть, случайность. Может быть, нет.

Я смотрела.

— Игорь Викентьевич. Вы мне это две недели не говорили.

— Не хотел вмешиваться. Ждал, когда вы сами придёте.

Я кивнула.

Я подумала — это как с серой и Викой. Серая знала про Вику и не открыла, потому что Вика выбрала. Игорь Викентьевич знал, что у него один контакт был, и не открывал, потому что я была занята своим. Это профессиональная сдержанность.

Я достала тетрадь деда — не оригинал, копию. Положила на стол.

— Это записи моего деда. С тысяча девятьсот семьдесят первого по две тысячи третий. Он слышал.

Игорь Викентьевич посмотрел на тетрадь. Прикоснулся пальцами к обложке. Долго смотрел.

— Юлия Сергеевна. Это очень дорогая вещь. Я с этим буду работать аккуратно.

— Я её вам отдаю.

— Спасибо.

Молчали.

Карлушка крикнул: «Иди работай!»

Игорь Викентьевич, не оборачиваясь:

— Карлушка, я и работаю. Самым серьёзным образом. Помолчи.

Карлушка не помолчал — крикнул ещё раз. Игорь Викентьевич усмехнулся.

— Юлия Сергеевна. Карлушку мне жена научила. Я её часто посылал куда подальше, когда работал. Она надо мной шутила — записала Карлушке. С тех пор Карлушка меня этим прикалывает уже восемь лет. Это её последняя шутка над мной, я её ценю.

Я улыбнулась.

— Игорь Викентьевич.

— А.

— Можно ещё одно.

— Слушаю.

— У меня есть просьба.

— Какая.

— Толик ослаб. Терапевт говорит — переутомление и возраст. Я понимаю, что не вечно он со мной будет. Если он отпадёт — я не хочу быть одна с этим.

— Юлия Сергеевна, я — это значит. Если хотите.

— Хочу.

— Тогда приходите ко мне, когда нужно. Или звоните. Мобильный у вас есть.

— Есть.

Я допила чай. Попрощалась.

Уходя, в прихожей, Игорь Викентьевич сказал:

— Юлия Сергеевна. Одно.

— Слушаю.

— Я вам не буду отцом. Я не подменяю Толика. Я — другое. Я коллега по специальности. Просто специальность у нас странная. Я готов вас в этом поддержать. Родительство — нет. Вы взрослая, я взрослый, мы — коллеги.

— Игорь Викентьевич, спасибо за уточнение. Это правильно.

— И — ещё одно.

— А.

— Карлушка вам что-то всё-таки крикнул, я понял. Он неконтролируемый. Если он сказал «иди работай» — это, видимо, и относится к вам. Идите работать.

Я засмеялась.

— Иду.

Поехала домой.

Толик меня встретил на кухне. Я ему всё рассказала. Он слушал, не перебивал.

— Юль, ты молодец. Я об этом думал, но сам не решался сказать. Он надёжный?

— Я думаю, да.

— Тогда хорошо. Это второй взрослый рядом. Я спокойнее.

— Толь.

— А.

— У нас теперь два взрослых. Можно расслабиться на пять процентов?

— Юль, можно.

Мы посидели. Он съел пельмени — те, что я грела позавчера, остатки. Я ела с ним. Не разговаривали особо. На кухне капал кран — стоп, не капал. Толик его починил неделю назад. Я забыла. В кухне было тихо, и от этой тишины мне в первый раз за месяц стало просто спокойно. Не пусто. Не торжественно. Спокойно.

Я подумала — это хорошо. Я этого заслужила.

Толик зевнул. Сказал — лягу.

— Иди.

Ушёл.

Я подошла к фикусу. У него за неделю опало ещё два листа. Стоял голый снизу, листья только сверху. Цветение давно ушло.

— Слышь.

Молчал.

— Толик ослаб. Игорь у меня есть. Серая со мной. Ты держись.

Молчал.

Я полила его. Впервые за неделю. Земля у него была сухая — я забыла. Мне стало стыдно. Я шептала — прости, прости. Земля впитывала воду.

Может быть, ещё подержится. Я надеялась.