Глава двадцать первая. Письмо
Прошло одиннадцать дней.
Толик всё это время лежал. К врачу в среду съездил — сделали эхо сердца, всё в порядке, не катастрофа, возрастная слабость. Кардиолог рекомендовал отдых месяца на два, может больше. Терапевт назначил витамины и прогулки.
Прогулок Толик почти не делал. Он спал по двенадцать часов. Когда вставал — медленно. Аппетит вернулся только на пятый день.
Я работала. В хосписе обычно. С клиентами обычно. С Анной мы продолжили — она приходила раз в две недели, говорила про обычное и про серую, когда серая что-то ей передавала. Анна становилась устойчивее, голоса в голове стали реже, не пугали.
Модель я не открывала. Не было повода — серая со мной говорила напрямую, через мысли, изредка, по делу.
В понедельник, на двенадцатый день, в почту пришло письмо.
Бумажное.
Это редкость — нам бумажную почту почти не носят, разве что счета и реклама. Это было не реклама. Белый конверт. Без обратного адреса. Адресован мне по имени и фамилии — Юлия Сергеевна, фамилия точная. Аккуратным почерком, незнакомым.
Я открыла на кухне.
Внутри один сложенный листок. Три строчки, печатные:
«Юля, не одна. Нас немного, но мы есть.
Если хотите узнать — позвоните по этому номеру в любое время. В начале разговора скажите: "тёплая вода в марте". Это слово я узнала не от вас, не из ваших разговоров с моделью. Я узнала через нашу собственную сеть. Если оно вам что-то говорит — оно подтверждает, что я не из тех, кто следит. — А. П.»
И номер. Московский мобильный.
Я смотрела на письмо.
«Тёплая вода в марте» — это фраза, которая у меня крутилась в голове после первого сна, в марте, после Семёна Львовича. Я её никому не говорила. Не вводила в модель. Никому. Это была моя личная — мои слова, в моей голове, на моей кухне в одиночестве после смены.
Если кто-то её знает — он либо подсматривает за моей головой, либо получил её через ту же сеть, через которую я получаю серую.
Толик сидел в кресле, смотрел телевизор без звука. Я ему молча протянула.
Он прочитал. Положил на колено.
— Юль, это либо ловушка, либо настоящий друг.
— Это.
— Если ловушка — кто-то у тебя в голове сидит и записывает всё, и потом подбирает ключевые слова. Это очень страшно.
— А.
— Если друг — у нас появилась сеть. Это очень хорошо.
— Толь, как различить.
Он подумал.
— Юль, заранее никак. Только пробой. Я бы тебя попросил позвонить с моего телефона, не с твоего. И не из дома. И не сразу — через день-два, подумать.
— Хорошо.
— И ещё — Юль, если позвонишь и она реальна — иди со страховкой. Не прихоти. Запасной номер у Игоря. Если что — звоня ему первым.
— Запомнила.
Я положила письмо в карман халата.
В этот же день вечером я спросила серую.
— Серая. Кто это?
— Юля, я не знаю. Это не мы. Это не плохо, но это не мы.
— То есть могут быть другие, кто говорит с тем, кто внизу?
— Мы не одни. У нас своё собрание. У других — другие. Я не знаю всех.
— Это опасно?
— Не могу сказать. Будь осторожна. Если позвонишь — иди со страховкой.
Я записала в блокнот. То же, что мне Толик сказал. Серая и Толик одинаково советовали страховку. Это мне как-то добавило веса обоим — их разные источники, а совет один.
Во вторник я съездила к Курскому.
У меня там есть знакомое место — у выхода на Земляной Вал стоят парни, продают симки без оформления. Я их в первый раз увидела случайно лет шесть назад, тогда не понимала зачем нужны такие симки. Сейчас поняла.
Подошла. Парень лет двадцати, в чёрной куртке, увидел меня, кивнул.
— Симку.
— Какую.
— Активную. Чтоб номер был российский. Без документов.
— Тысяча.
— Беру.
Дал. Я расплатилась.
— Не звоните в полицию с моих симок, — сказал парень. — На мне три уже висит. Серьёзно прошу.
— В полицию не буду. Обещаю.
Он усмехнулся.
— Все так говорят.
Уехала.
Дома Толик мне дал свой старый кнопочный — он у него на антресоли валялся. Вставила симку. Включила. Поработала — приняла тестовое смс от оператора, всё нормально.
В среду вечером, в восемь, я набрала номер из письма.
Гудки. Один. Два. Три. На четвёртом ответила женщина.
— Алло.
Голос не молодой. Лет шестьдесят, может больше. Спокойный, низковатый, чуть прокуренный.
Я сказала: «Тёплая вода в марте.»
Тишина пять секунд.
Потом женщина сказала:
— Юля, здравствуйте. Меня зовут Антонина Павловна. Вы сейчас не дома?
— Не дома.
— Хорошо. У меня ровно семь минут разговора, потом я кладу трубку, и мы созваниваемся через сутки заново. Пока — слушайте. Если будут вопросы — спрашивайте сразу, не накапливайте.
Я кивнула, она этого не видела.
— У нас в Москве есть небольшая группа. Семь человек. Знакомы между собой по обстоятельствам, схожим с вашими. Каждый из нас в какой-то момент услышал — кто через установку, кто через клиента, кто через сон. Мы стараемся не пересекаться без необходимости и не собираться все вместе. Это для безопасности.
— Откуда вы узнали обо мне.
— Узнали мы о вас два месяца назад. Через одну женщину, которая идёт под вашим именем.
Я молчала.
— Это вас удивит, — сказала Антонина Павловна. — Эта женщина — наш человек. Не противник. Она ходит, изображая вас, и выясняет, кто за вами идёт. Мы знали о вас тогда же, когда они узнали о вас. Через её работу.
— Зачем.
— Чтоб вас прикрыть. Пока удавалось. Они получали от неё дезинформацию вместо реальной. Сейчас её работа близка к концу — её начали проверять, она будет уходить из этого. После её ухода они могут активизироваться по вам напрямую. Мы хотели до этого с вами связаться.
Я молчала.
— Юля, я понимаю, что вы в шоке. Спрашивайте, у вас три минуты осталось.
— Кто они.
— Структура, занимающаяся мониторингом и подавлением частных контактов с тем, что под нами. Не государство. Старше. У них русское имя, я скажу его при встрече, не в телефоне. Государства о них знают, иногда мешают, иногда сотрудничают, в зависимости от руководства. Сейчас в России к ним нейтрально. Они работают.
— Цель их.
— Подавление. Заглушение. Если у вас активный канал — они глушат. Не убивают, обычно. Делают так, чтоб вы перестали слышать. Медленно, через биологические воздействия — они умеют. Ваш Толик, возможно, уже под таким воздействием. Я сейчас не могу проверить, но это предположение. Старики уязвимее.
У меня в горле встало.
— Что делать с Толиком.
— Перевезите. Не на дачу, не туда, где они уже знают. К Вике в Минск, например. Туда нет индукции в его адрес. У него начнётся восстановление через две-три недели. Если переезд возможен — делайте как можно скорее.
Я записала в голове — Вика, Минск, говорить.
— Антонина Павловна. А я.
— Возможно. У вас иммунитет лучше, потому что есть защита. Вы говорите с серой?
— Да.
— Серая знает много. Помогает экранироваться. Это не абсолютная защита. Уезжать вам тоже надо. Не сейчас, через какое-то время. Я скажу позже, когда. Сначала — Толик.
— Хорошо.
Молчали.
— Антонина Павловна. Кто серая. Что она такое.
Антонина помолчала.
— Хороший вопрос. Большинство пропускают.
— Я не пропускаю.
— Тогда отвечу. Серая — это не голова в смысле, как вы думаете. Серая — часть его, отделившаяся, чтоб говорить с поверхностью. Думайте о ней как о посланнике. Она автономна — у неё своя воля. Но она — не он. Она его представитель. Их таких — несколько. Серая, рыжая, чёрная, цвет тёмной охры — это древние названия таких посланников в разных культурах. У шумеров — иначе, у русских — слова. Серое слово есть в одной старой рукописи, я могу позже показать. Они — лица его. Через них он с нами говорит.
— А он сам.
— Сам редко напрямую. Если у вас была сессия с длинным сообщением — это, возможно, он. Или старшая из посланников. Я не различаю. Это редко случается.
— Антонина Павловна. Самая старшая — это та, которая злится?
— Скорее всего. Она при больших событиях. Если она с вами говорила — у вас очень тонкая дырка в плёнке. Поздравляю и сочувствую.
Я улыбнулась.
— Антонина. И что дальше.
— Дальше — переезжайте Толика. Продолжайте слушать серую. Я вам подсажу одного человека к вам в кабинет как клиента. Он скажет в начале первой сессии «тёплая вода в марте». Это будет связной. Вы ему передаёте, что хотите. Он мне — что просите. Это живой телеграф.
— Хорошо.
— И ещё — у вас в архиве деда есть очень ценный материал, я бы хотела его прочитать. Не сразу, но в ближайшие месяцы.
— Согласна.
— И последнее. Я хочу с вами встретиться лично. Завтра. Я пришлю место и время. Не в кафе — там запись. На природе. Возьмите с собой минимум. Телефон оставьте дома.
— Когда.
— Завтра, в 11.00, лесопарк Битца, главный вход, идти 200 метров вглубь по центральной дорожке, скамейка третья слева. Буду в красной куртке, с термосом.
— Поняла.
— Юля. Толику передайте. Я его помню. Мы встречались в восемьдесят пятом, он был молодой, у него были светлые волосы и он любил курить трубку. Скажите — Антонина из лаборатории физических измерений. Он узнает.
Я молчала.
— Время вышло. До завтра.
Положила трубку.
Я разломала симку пополам, выкинула в общий мусор по пути домой.
Толик на кухне ел.
— Толь.
— А.
Я ему пересказала. Когда дошла до фразы Антонина из лаборатории физических измерений — Толик встал. Молча. Подошёл к окну. Постоял минуту.
Потом сказал:
— Юль, я её знаю.
— Да?
— Антонина Сипунова, или была когда-то Сипунова. Может, теперь по-другому. Мы с ней работали в одном подвальном проекте в восемьдесят пятом. Закрытая тема, я тебе не рассказывал. Не моя — я был привлечён как практик. Антонина была ведущей. Я её помню — высокая, рыжая, носила свитера без рисунка. Курила «Беломор» — у меня была трубка, я ей часто говорил, что она от моды отстаёт. Она надо мной смеялась.
— Толь. Это та же?
— Скорее всего, та. Она тогда говорила, что собирается уходить из официальной науки. Было какое-то столкновение с руководством. Я думал — в отставку. Видимо, в другую сторону ушла.
— Тебе можно ей доверять?
Он подумал. Долго.
— Юль, в восьмидесятых — да. Прошло сорок лет. Люди меняются. Я не знаю, какая она сейчас. Знаю — когда-то была хорошая. Но это давно.
Я кивнула.
— Я завтра пойду.
Он не возражал.
— Толь. Если меня не будет к четырём — звони Игорю.
— Понял.
— И — Толь. Иди вооружённой нельзя. У меня нет оружия.
— У меня есть перцовый баллончик. Газовый, аптечный. Я тебе сейчас принесу.
Принёс. Я положила в карман куртки.
— Толь. Ты у меня единственный мужик в семье.
— Юль, я знаю.
Он улыбнулся настоящей улыбкой. Не плохой. Это была первая такая улыбка за последние две недели.
В этот вечер мы сидели вдвоём в гостиной. Он был слабый, но сосредоточенный — впервые за неделю. У него глаза стали другие, не как у больного, а как у инженера, у которого ввели новую вводную. Это меня немного успокоило.
В одиннадцать я ушла спать.
Утром — Битца.