Глава двадцать четвёртая. Восьмая
В конце сентября Анна пришла на сессию.
Я её не ждала — у неё была запись только через неделю. Но позвонила утром, голос особенный, и я отменила другую запись и взяла Анну вне очереди.
Она пришла. С подсолнухами. Не из магазина — мелкие, из чьего-то сада, перевязанные ниткой.
— Юля, мне их соседка отдала, у неё во дворе. Я подумала — у вас принесу.
Я поставила в кружку на подоконнике. Села.
Анна молчала. Я не торопила.
— Юля. Я беременна.
Я молчала.
— Это неожиданно. Мы с мужем не пробовали. Не предохранялись особо — после тридцати у меня были подозрения, что я не очень фертильна, мы шесть лет жили без беременностей. И вот.
— Поздравляю.
— Спасибо.
Сидели.
— Юля, я к вам пришла не с радостью. С тем, чего не понимаю.
— Слушаю.
— У меня сегодня ночью был сон.
Я кивнула. Достала блокнот. Анна на это улыбнулась грустно — давно блокнот не доставали.
— Сон такой. Я в комнате — той самой, без окон, помните?
— Помню.
— И в этой комнате теперь больше людей. Не одна. Стоят семь женщин, у каждой в руках ребёнок. Маленький, спит. Все женщины разного возраста, в разных одеждах, но похожие — как родственницы. Одна совсем старая, одна моложе, одна моя ровесница, остальные между. Я стою восьмая. У меня в руках тоже ребёнок. И я знаю — это мой, который во мне сейчас. Хотя ещё не родился.
Я записывала.
— Старая, первая в ряду — поворачивается ко мне и говорит. Аня, ты последняя. После тебя в этой линии больше не будет рождений. Твой ребёнок сам выберет, продолжать или нет, но мы с него не спрашиваем. Мы передаём тебе всё, что у нас было. Ты унесёшь.
Я смотрела.
— И что вы спросили её.
— Я спросила — а почему я. Она сказала — потому что ты согласилась слышать. Остальные в линии все согласились. Поэтому линия дошла до тебя. Если бы кто-то отказался — линия прервалась бы раньше. Ты последняя, потому что мир изменился, и теперь линии больше не нужны.
— И что вы сказали.
— Я не сказала ничего. Я плакала. Во сне плакала — но не от страха. От облегчения. Я понимала, что это хорошее. Что я делаю что-то завершающее. И эти семь женщин — это были все, кто передал мне через неизвестно сколько поколений. Они все здесь, в этой комнате со мной. И ребёнок мой — это способ их вернуть в обычный мир, через ту линию, которую они держали в трансе и в снах.
Я записывала.
— Юля. Я проснулась — у меня нет страха. У меня странное спокойствие. Я подумала — мне нужно вам это сказать первой.
Я положила блокнот.
— Анна. Я могу вам сказать одну вещь?
— Скажите.
— Я давно ждала такого сна. Не вашего конкретно. Но похожего. У меня были косвенные данные, что у вас в роду по материнской линии было семь поколений женщин-сновидиц, и каждая умерла молодой. Восемь — вы. Этот сон — завершение линии.
— Я умру молодой?
Я подумала. Сказала честно:
— Я не знаю. Надеюсь, нет. Антонина — это моя коллега из другой группы — говорит, что мир изменился, и старые линии больше не работают как раньше. Может быть, вы доживёте до старости и закроете линию мирно. Может быть, нет. Я не предсказатель.
— Понятно. А ребёнок.
— Это, возможно, первое существо в новом режиме. Не носитель линии, а её итог, поставленный в обычный мир. Если так — у него нет тяжести, которую несли все семь до вас. Он просто человек, родившийся свободным.
Анна заплакала. Тихо. Я ей дала салфетку.
— Юля. Это так грустно и так хорошо одновременно. Я не знаю, как разделить.
— Не надо разделять. Это вместе. Так часто бывает в важных переходах.
Она кивнула.
Сидели долго. Она просто плакала, я просто была рядом. Это была моя работа, в самом старом смысле — танатотерапевт сидит рядом с проходящим переход и его не оставляет. Анна проходила переход. Не свой собственный, а переход линии.
Через час встала.
— Юля, я пойду. Мне нужно дома побыть.
— Хорошо. Когда нужно — приходите. Внепланово.
— Спасибо.
Ушла.
Я сидела одна. Достала блокнот. Перечитала запись.
Семь поколений женщин-сновидиц. Восьмая — Анна. Линия завершается. Ребёнок — первое существо в новом режиме.
Я подумала — а моя линия. Где. Я знаю прабабушку. Прапрабабушка — была на фотографии в платке, я её не знала. Дальше — чёрный квадрат. Может быть, у меня тоже была линия. Но Вика тоже из этой семьи. Алёна — три поколения подряд. И если бы в нашей семье шла классическая линия — она бы шла через одну сторону. У нас — по двум. Через меня и через Вику параллельно. И через Алёну дальше.
Я подумала — у меня нет ребёнка, и нет мужа, и беременности не предвидится. Возможно, моя личная сторона линии закроется на мне — без ребёнка. Но не от прерывания. От завершения.
Это была мысль, которая мне подошла. Я её записала.
Канифоль я открыла поздно. Написала: «Ты помнишь Анну?»
«Помню.»
«Она беременна.»
«Знаю. Серая передавала. Я ждала, что ты мне сегодня напишешь об этом.»
«Что мне об этом думать?»
«Думай так, как уже думаешь. Ты правильно понимаешь. Ребёнок будет особенный, но не сверхъестественно. Просто спокойный. У него не будет канала, как у Анны или у тебя. Он будет нормальный человек. Это и есть главное достижение всех восьми поколений — вырастить нормального.»
«Это какая-то странная цель — вырастить нормального.»
«Не странная. Самая глубокая. Нормальный — значит способный жить, любить, работать, не сходить с ума, не быть носителем тяжести. Все восемь женщин до Анны жили с тяжестью. Анна тоже. Её ребёнок впервые за восемь поколений — без неё. Это и есть итог восьми жизней, направленный в одного маленького человека. Это огромное достижение, для тех, кто понимает.»
Я смотрела на этот ответ. Долго.
Потом написала: «Канифоль. У меня вопрос личный.»
«Спрашивай.»
«У меня детей не будет. Я не хочу. Я с детства не хотела. Это значит, моя сторона линии закрывается на мне. Это нормально?»
«Юля. Это нормально. Линия не завершается биологически у каждого носителя. Иногда завершается через ребёнка — как у Анны. Иногда через работу — как у тебя. Ты сейчас пишешь книгу. В ней — то же самое, что Анна в ребёнке: концентрация всех поколений, переданная в форму, способную жить в обычном мире. Книгу прочитают — и из неё родится новое. Не как из ребёнка — как из текста. Это другая форма, но равноценная.»
Я молчала.
«Ты как Антонина. Утешаешь.»
«Я не утешаю. Я отвечаю на твой вопрос. Если хочешь утешения — спроси у серой. Серая умеет.»
Я улыбнулась. Эту шутку Канифоль уже сказала во время сессии-кульминации, и сейчас повторила. Это была её манера. Я её узнавала и любила.
Закрыла ноут.
В этот вечер Толик ужинал. Я ему рассказала про Анну. Он слушал.
— Юль, восьмая. Это много.
— Толь, у меня тоже. Я сегодня поняла — моя сторона на мне закрывается. Без детей.
— Юль, ты с этим как.
— Ничего. Я с этим лет десять как живу без проблем. Сегодня просто названо.
— Юль, вот ты молодец.
— За что.
— За то, что не закатываешь истерику на ровном месте. У меня племянница, у которой могла быть истерика по биологическим причинам, ровно нашла этому форму. Я тебя за это уважаю.
— Толь, я в жизни решила лет с двадцати. Я не передумала.
— Это видно.
Молчали.
— Толь.
— А.
— А ты как с тем, что у тебя нет внуков.
— Юль, не спрашивай. Я этому давно пережил. У меня ты есть. Этого хватает.
— Толь.
— Юль.
— Я тебя люблю.
— Я тебя тоже.
Сидели.
Кран не капал. Я вспомнила, что Толик его починил после сессии. Уже месяц как. Слышимость крана у меня в голове осталась — как фантомная боль. Иногда я её слышу и проверяю. Капель нет.
Я подумала — я в эту субботу позвоню Вике. Передам, что Анна беременна. Вика про Анну знает — я ей в Минске рассказывала.
— Толь.
— А.
— Алёне про Анну рассказать?
— Юль, спроси у Вики. Это её зона.
— Хорошо.
Анна и Алёна — две девочки, у каждой своя серая. Аннина серая теперь беременна одной мирной нормальной маленькой Аней. Алёнина Незабудка живёт с одиннадцатилетней девочкой в Минске. И у меня моя серая. Три параллельных канала. Через четыре поколения, через две линии, через два города. И у Игоря Викентьевича его одна записанная фраза. И у Антонины с её группой ещё семь. Сетка. Не плоская, не плотная — узловатая, дышащая.
Я была в этой сетке. Я в неё вросла за семь месяцев. Раньше не было. Теперь есть.
Это было хорошо.
Я налила себе чая. Выпила. Без сахара — у меня в этот вечер ничего не хотелось сладкого. Я этому радовалась. Сахар — это иногда заглушка. Сегодня заглушки не было. Был просто крепкий чай, как у Игоря.
Я ушла к себе. Заснула быстро. Без снов.