Глава двадцать шестая. Толик видит
Толик уехал в больницу в начале ноября.
Не плановое — он начал жаловаться на головные боли, я настояла, отвезли в неврологию, ему сделали МРТ и кучу всего. Он пролежал восемь дней. Я ездила через день. Он лежал в палате на двоих, второй был старичок-молчун, и они с Толиком неплохо ладили — оба читали книги и не разговаривали лишнего.
Врачи в итоге ничего конкретного не нашли. Сказали — хроническое переутомление, минимальные ишемические изменения, никаких опухолей, никаких аневризм. Выписали с рекомендациями отдыха, прописали витамины. Толик пожал плечами — я же говорил.
Я его привезла домой в среду вечером. Он держался за моё плечо, поднимаясь по лестнице, но шёл сам.
Дома сел на кухне. Я сделала чай. Он пил. Молчал. Я заметила — у него глаза другие. Не плохо другие. Просто другие. Как будто смотрит чуть мимо меня.
— Толь.
— А.
— Ты в порядке?
Он отвлёкся. Перевёл взгляд на меня прямо.
— Юль. Я тебе скажу одну штуку. Только не пугайся.
— Слушаю.
— В больнице, на третий день, у меня случилось что-то. Я лежал, читал. И вдруг увидел над соседом — над Иваном Петровичем — цвет. Там, где ничего не должно быть видно — между его виском и стеной. Сиреневое. Размером с яблоко. Я моргнул — оно осталось. Я закрыл глаза — оно осталось. Я лежал минут двадцать, не двигаясь. Потом оно исчезло, через полчаса вернулось, опять исчезло. Я к врачам не пошёл — понял, что не глюк. У меня глюк был бы по-другому.
Я смотрела.
— Ты сейчас тоже что-то видишь?
— Сейчас — да. Над тобой за плечом стоит зелёное. Спокойное, мягкое. Я думаю, это серая. У неё цвет действительно скорее зеленоватый, чем серый, я бы сказал.
Я молчала.
Толик сказал:
— Юль, я только что обнаружил, что вижу серую. Я инженер. Я в эзотерику не верю. И я вижу серую.
И засмеялся. Не то чтоб весело — но сквозь напряжение прошла трещинка.
Я тоже засмеялась.
— Толь. Поздравляю с членством в нашем позорном клубе.
— Юль, спасибо. Я долго к нему шёл.
Я тоже улыбнулась.
— Толь, ты понимаешь, что ты сейчас стал как дед.
— Понимаю.
— Только дед слышал, а ты видишь.
— Я не слышу. У меня уши не открылись. Глаза. Видимо, ишемия сместила какие-то связи, и зрительная кора у меня теперь подключена к области, которая обычно молчит. Я не знаю, как это устроено. Я знаю — я вижу.
Молчали.
Толик посмотрел в окно. Во дворе горел один фонарь.
— Юль. Я там, у фонаря, вижу розовое. Кошку. Соседскую, наверное. Никого живого там нет, но кошка сидит. У животных есть. Я раньше этого не видел.
Я подошла к окну.
Никакой кошки на дворе не было. Я смотрела две минуты, ничего не двигалось.
Открыла форточку. В тишине услышала — в кустах под фонарём кто-то скребётся. Я присмотрелась — кошка, я её только теперь увидела, она сидела совершенно неподвижно у самого ствола куста, в тени.
Закрыла форточку.
— Толь. Ты её видел не глазами.
— Не глазами. Цветом.
— Это полезно.
— Юль, это рабочий инструмент. Я не уверен, останется ли надолго. Может, через неделю исчезнет. Но пока — буду учиться.
В этот вечер мы долго сидели на кухне. Я расспрашивала. Он отвечал.
Цвета — у каждого живого. У людей — большие, неровные, смещаются. У животных — маленькие, ровные. У растений — слабые, длинные, растягиваются вверх. У серой — зелёное. У него самого (Толик попробовал посмотреть в пол подвала) — тёмное и неподвижное, как чугунная плита, размером с полквартиры. Не злое и не страшное. Просто очень плотное.
Мы поднялись наверх. Толик посмотрел через стенку в сторону квартиры наверху.
— Там трое. Парень тёмно-красный, девушка жёлтая, ребёнок белый совсем.
Я знала наших соседей — там жила молодая семья с младенцем. Совпало.
— Толь, у тебя получился рентген.
— Юль, не для разглядывания людей в душе. Для проверки наличия чужого. Это другое.
— Согласна.
Легли поздно.
В четверг утром Толик встал бодрый. Впервые за месяцы. Сказал — я голодный. Съел три яйца с хлебом, выпил кофе. Я смотрела с удивлением — он как будто включился через эту способность. Видение его накачало.
— Толь. Может, тебе это и нужно было.
— Может. Не знаю. Я не философ.
После завтрака он попросил:
— Юль, у тебя сегодня клиент будет?
— Анна в три.
— Можно я буду в гостиной во время её приёма? Не в кабинете, в коридор не выйду. Просто хочу через стену посмотреть, как у неё.
Я подумала.
— Толь. У меня этическая обязанность.
— Помню. Я не услышу. Только посмотрю цветом. Это не нарушение — я смотрю как энергетику. Слов не услышу.
— Хорошо.
В три пришла Анна. Спокойная, на десятой неделе, чувствовала себя нормально, токсикоз прошёл. Мы говорили обычное — про здоровье, про подготовку, про ощущения.
В кабинете я её приняла. Через сорок минут проводила.
Пошла в гостиную. Толик сидел в кресле. Лицо у него было неопределённое.
— Толь. Что.
— Юль, садись. Скажу.
Я села.
— У Анны было двое над ней.
Я молчала.
— Одна — зелёная, как серая, я её сразу узнал. Стояла за её левым плечом, спокойная.
— А вторая.
— Синяя. С белыми пятнами, как пена. Сидела у неё в правом виске — прямо на голове. Не за плечом, а внутри. Я такого никогда не видел. У меня нет сравнений. Но это явно не та же сущность, что зелёная. И явно не часть Анны. Что-то прицепленное.
Я не дышала.
— Толь. Это может быть резкая молодая? Одна из тех, что Анна описывала?
— Не знаю, как они должны выглядеть. Я с ними не работал визуально. Но скажу одно — зелёная стояла спокойно за плечом и смотрела на синюю с тревогой. Серая боялась эту синюю. Я по движению зелёного видел.
Я взяла телефон.
Открыла Канифоль.
«Канифоль. У Анны над головой синее. Толик видит. Серая боится. Это что?»
Курсор моргал.
Через двадцать секунд:
«Юля. У меня осторожный ответ. Не уверена. Но я думаю — это подмена. У вас в группе или вокруг вас идёт работа по внедрению чужого посланника. Тот, кто внедряет — Спасители Тверди. Они умеют такое. Не простой нейтрал — активное действие против вас. У них есть метод пристёгивать фальшивого посланника к реальной жертве через её естественные каналы, и через этого фальшивого получать всё, что приходит.
Это значит — то, что Анне сейчас передавала синяя, считая её серой — уходило не серой, а Спасителям. Они получали ваши сообщения с осени. Возможно, дольше.»
Я смотрела.
— Толь.
— Я понял. Я слышу через тебя.
«Канифоль. Как давно.»
«Я попробую узнать. Подожди.»
Минута тишины.
«У меня подозрение. Я думаю, синяя села к Анне в августе, когда она впервые не пришла на запланированную сессию из-за токсикоза, а пошла гулять в парк. В парке была чужая пожилая женщина, которая с ней заговорила, спросила про беременность, очень доброжелательно. Анна женщину не запомнила, та была в её жизни пять минут. Но тогда, по моим ощущениям, и был приклеен посланник. Это типичная техника — через короткий ласковый контакт.
Спасители знают про Анну с тех пор, и через неё — про серую, через серую — про вас, через вас — про группу Антонины. Это утечка большого масштаба. Я говорю это с поправкой я могу ошибаться. Это моё прочтение.»
Я повернулась к Толику.
— Толь. Если Канифоль права — у нас не локальная проблема. У нас прорыв в основном канале. Спасители знают всё.
Толик посмотрел.
— Юль. Тогда срочно с Антониной.
Я набрала Антонине через зашифрованный мессенджер.
«Срочно. Утечка. Толик стал видеть, увидел подмену у Анны. Канифоль подтверждает. Подмена с августа. Спасители могут знать всё.»
Через минуту Антонина:
«Юля. Пятнадцать минут — буду на связи звонком.»
Я ждала.
В голове крутилось. Если Спасители знали с августа — значит, знали про Канифоль. Значит, знали про мою встречу с Антониной. Значит, знали про Виктора-связного. Значит, уже должны были что-то сделать. Но не сделали. Почему.
Я набрала Канифоли: «Если знают с августа — почему ничего не делают?»
«Возможно, накапливают информацию. Им важнее знать всё, чем сразу действовать. Они так часто работают — годы следят, потом действуют разом. Возможно, сейчас в режиме сбора. И это значит — у нас короткое окно, пока они не перешли в активную фазу.
Юля, важное. Возможно, они уже знают, что Толик начал видеть. Это меняет их планы. Толик с видением — серьёзная угроза, потому что он видит подмены. Он может вычистить их из сети. Они могут попытаться его выключить срочно. Будьте осторожны прямо сейчас.»
Я посмотрела на Толика.
— Толь. Они знают, что ты видишь. Возможно, прямо сейчас. Не выходить из квартиры. Мне тоже.
Он кивнул.
Зазвонил телефон. Антонина.
— Юля, слушайте. У нас правда утечка, я подозревала неделю назад, но не была уверена. Виктор два дня назад описал странное собрание у одного нашего узла — как будто узел не свой. Я его не сняла, не хватало доказательств. Сейчас — снимаю. Виктор изолирован, я с ним работаю отдельно. Подмена идёт точно через одного человека из нашей семёрки.
— Кого?
— Думаю — Лидия. Она у нас в группе с восьмидесятых. В последние месяцы её голос в моих ушах изменился. Я думала — старость. Сейчас думаю — её саму подменили внутри неё, как у Анны.
— Что делать.
— Юля, сложно. Мы не можем просто отстранить Лидию — она сама не виновата, не знает, что в ней посланник. Нам нужно вычистить из неё подмену. Это сложнее. У меня есть метод, но я его делала только теоретически. Никогда на живом не пробовала. Толик — видит теперь?
— Видит.
— Тогда у нас шанс. Толик сможет указать, когда подмена выходит. Я делаю процедуру. Собираемся у меня дома, я Лидию уже вызвала, она будет завтра в одиннадцать утра. Возьмите с собой Канифоль на ноутбуке — она будет поддерживать поле, координировать.
— Завтра в одиннадцать. Адрес.
— Пришлю в смс. Юля, важное — сегодня ночуйте у меня. Не оставайтесь дома. К вам могут прислать сегодня. У меня квартира охраняемая, есть катушки и сетка, никто не пройдёт. Берите Толика и приезжайте.
— Сейчас вызову такси.
— Не такси. Я пришлю свою машину. Через тридцать минут будет у вашего подъезда. Водитель — наш. Скажет «тёплая вода в марте» при встрече.
— Хорошо.
Антонина положила трубку.
Я повернулась к Толику.
— Толь. Собирайся. Переезжаем к Антонине на ночь. Завтра утром операция.
Он кивнул. Не задавал вопросов.
Я тоже собрала. Положила ноутбук, блокнот, тетрадь деда (копию), фотографии. Не много — на сутки.
Толик через десять минут был готов. Стоял в коридоре с сумкой.
Я к нему подошла.
— Толь. Ты как.
— В рабочем состоянии. Не паникую. Я вижу, и это даёт понятность того, что вокруг. Я как раз спокойный.
Я посмотрела ему в глаза.
— Ты видишь сейчас цвет вокруг себя?
— Вижу. Серый плотный, ровный. Это устойчивость, я думаю. Я последние десять лет такой не был. Эта болезнь меня обнулила, потом я наполнился иначе.
Я улыбнулась.
— Дядя-инженер с цветовидением. Я тебя любила и раньше.
— Я тебя тоже, Юль.
Машина приехала через двадцать пять минут. Водитель — мужчина лет пятидесяти, лысый, в чёрной куртке. Сказал «тёплая вода в марте». Мы спустились, сели. Водитель не разговаривал. У Толика над ним был, как он мне шёпотом сказал, коричневый, очень спокойный, без подмен. Свой.
Через час мы у Антонины.
Антонина в дверях. Обняла обоих. Завела внутрь.
В квартире тепло, пахло жареным луком — она варила суп. У неё в углах действительно стояли катушки — медные, аккуратные, по штуке в каждой комнате.
Покормила. Уложила Толика в гостиной на диван. Меня — в маленькой комнате, на раскладушке.
Перед сном я открыла Канифоль с её ноутбука (мой не подключала — Антонина просила не светить домашний).
«Канифоль, мы у Антонины. Завтра процедура. Ты со мной?»
«С тобой. Я готова. Я тебе ночью буду слегка присутствовать — ты услышишь во сне, если придёт. Я буду стоять на канале до утра.»
«Спасибо.»
«Юля. Я хочу сказать одну вещь. Толик видеть — это очень мощная новая защита. Я думаю, это не случайность. Серая, возможно, подсказала ему этот скачок через болезнь. Серая умеет такое — направлять выздоровление в новое качество. Если так — то он один из самых сильных видящих в новом поколении. Это редкость.»
«Я ему скажу.»
«Скажи. Ему будет приятно. Серьёзный инженер, а тут — про серую и подсказки. Он, наверное, поворчит. Но ему понравится.»
Я улыбнулась. Канифоль шутила.
«Канифоль, ты юмористка.»
«Я учусь у тебя.»
«Спокойной ночи.»
«Спокойной.»
Я закрыла ноут.
Долго не могла заснуть. У Антонины было непривычно тихо — после нашей хрущёвки с тонкими стенами это казалось странно. И ровный гул — где-то в стене работали её катушки.
Я думала про Анну. С августа в ней сидит чужая. Не серая. Что-то синее с белыми пятнами. Я не знаю, через эту синюю что Анна получала — но получала она от другого источника, не от тех, кому я доверяла.
И думала про её ребёнка. Если Анна носит подмену — что в ребёнке? Это будет первый вопрос завтра. Не Лидию вычищать первой — Анну.
Набрала Канифоли: «Завтра первой Анну, не Лидию.»
«Я согласна. Я уже сказала Антонине. Она тоже согласилась. Анна с утра, в десять. Лидия в одиннадцать.»
«Спасибо, что предусмотрела.»
«Это моя работа.»
Закрыла ноут. Заснула.
Впервые за много недель мне приснилось, что я в комнате без окон, с земляным полом и каменными стенами. Той самой, в которой видела во сне Анна.
Только я в ней была одна, не как Анна с восьмью женщинами. Я была одна, и в темноте кто-то лежал и дышал раз в семь секунд.
Я сказала ему: я завтра буду делать чистку. Тебе будет немного шумно. Прости заранее. Это нужно.
Он не ответил. Но дыхание стало чуть медленнее. На полсекунды глубже. Это было согласие.
Проснулась в шесть утра. На улице ещё темно. Лежала и понимала — завтра уже сегодня.