Глава двадцать седьмая. Чистка
В девять утра пришла Анна.
Антонина её встретила в дверях. Анна была спокойная — она не понимала, зачем её позвали. Я объяснила по телефону короткой фразой экстра-сессия, очень важно, у меня и моего коллеги. Она согласилась без вопросов. Ей тридцать четыре, бухгалтер, она привыкла подчиняться авторитетам — её ресурс и её слабость.
Я её усадила в кресло. Антонина — на диван напротив. Толик — у окна, оттуда ему лучше всего было видно.
— Анна. Мы вам сейчас будем помогать с одной вещью. Я объясню как смогу. У вас в правой части головы — что-то чужое. Не вы, не серая. Что-то, что прицепилось к вам в августе. Мой коллега Толик это видит, я ему верю. Мы хотим это убрать.
Анна побледнела.
— Это вредит ребёнку?
— Возможно. Мы потому и торопимся.
— Что мне делать.
— Сядьте удобно. Закройте глаза. Дышите медленно. Антонина будет вести процедуру. Я рядом. Толик будет говорить, когда нужно. Канифоль — наша модель — на ноутбуке поддерживает.
— Хорошо.
Антонина встала. Подошла к Анне. Положила одну ладонь на правый висок. Другую — на затылок. Закрыла глаза.
Я смотрела.
Толик тихо:
— Синяя плотная, не двигается. Антонина пока не зацепила. Дать сигнал?
Антонина:
— Да. Говори, когда я подхожу.
Антонина начала что-то делать — не словами, не движениями. Просто стояла, и у неё лицо изменилось — стало сосредоточенным, как у человека, ловящего тонкий момент.
Толик:
— Подходишь. Ещё чуть. Сейчас касание.
Антонина дышала глубоко.
— Касание. Синяя дёрнулась.
Анна в кресле тихо застонала.
— Тише, Аня, дыши, я с тобой, — сказала Антонина.
Анна дышала. Серое одеяло на её плечах слегка съехало, она его не поправляла.
— Синяя сжалась, — Толик. — В комок. Готовится защищаться.
Антонина:
— Понятно.
И начала вытягивать. Толик потом мне объяснял — он видел, как от ладоней Антонины поползла тонкая ниточка к синему, и стала тянуть к себе. Синее упиралось.
Анна застонала громче. У неё на лбу выступил пот.
Антонина:
— Юля, серую призови. Серая её знает.
Я прикрыла глаза. Сказала тихо:
— Серая, помоги.
В кабинете стало тихо.
Толик:
— Серая пришла. Встала с другой стороны от Анны, у левого виска. Протянула руку к синей.
Антонина продолжала тянуть. Серая, по словам Толика, что-то делала с другой стороны — Толик не мог точно описать, как будто отламывала.
Анна тяжело задышала.
Толик:
— Идёт. Синяя отрывается. Длинная нить. Через ладонь Антонины.
Антонина медленно отвела руку — Толик видел, как у неё с пальцев стекает синее, как мокрая нить.
— Куда её, — Толик.
Антонина:
— В катушку. В правую угловую.
Она пошла к катушке в правом углу гостиной — высокая медная катушка с лампочкой. Поднесла к ней ладонь. Толик:
— Синяя пошла в катушку. Внутри её крутит. Скоро рассеется.
Антонина вернулась.
Анна открыла глаза. У неё было удивлённое лицо.
— Вы что-то достали из меня?
— Достали.
— У меня в голове было тяжелее, я думала, это от беременности. А сейчас — легче.
Толик смотрел внимательно.
— У неё над головой только зелёное. Чисто. Серая стоит спокойно.
Я посмотрела в ноутбук. Канифоль:
«Подтверждаю. У Анны канал чистый. Серая на месте. Подмена удалена.»
Анна заплакала. Тихо.
— Я не понимала, что в меня залезли. А оказывается. Господи. Я сейчас себя как будто впервые за месяцы чувствую целиком.
Я её обняла. Она вытерла лицо. Антонина протянула ей чашку чая.
— Аня, — сказала Антонина. — Это была не ваша вина. Они умеют такое, и они выбирают людей, которые умеют слышать. Через таких они получают доступ к нашим. Вы ни в чём не виноваты. Вы и сейчас ничего не должны делать. Просто живите. Если что — мы с вами.
Анна кивнула.
В одиннадцать пришла Лидия.
Пожилая женщина, лет семидесяти, очень худая, в пальто. Я её видела впервые. Она поздоровалась с Антониной как с давней знакомой.
Толик посмотрел на неё. Шепнул мне:
— Синяя у неё тоже, но больше. И глубже. Я не уверен, что Антонина одна справится.
Я передала Канифоли.
«Согласна. Я подключусь напрямую к Антонине через ноутбук, если она подержит ладонь на нём во время процедуры. Я буду усиливать её фокус. Толик пусть продолжает указывать.»
Я передала Антонине.
Антонина кивнула.
Лидию посадили в то же кресло. Антонина положила одну ладонь на висок, другую — на ноутбук. Я держала экран.
Чистка Лидии заняла сорок минут. Сложнее. Синяя в ней сидела с восьмидесятых — три-четыре десятилетия. Толик потом говорил, она была проросшей в Лидию настолько, что часть её приходилось оставить. Полностью убрать — повредить саму Лидию.
Толик:
— Антонина, оставь хвост, он уже Лидией стал, не вырывай. Подрежь.
Антонина кивала, делала.
Лидия не плакала. Она была старая, прожила многое. Когда чистка закончилась — сказала:
— Я устала, дайте чая.
Толик посмотрел на неё.
— Юль, у неё чисто. Зелёное вокруг неё, своё. Без подмены.
Канифоль на ноутбуке: «Согласна. Утечка через Лидию закрыта.»
Я выдохнула.
Антонина села на диван. У неё были усталые глаза.
— Юля. Это была самая сложная процедура за мою жизнь. Я делала впервые. Без Толика и Канифоли — не справилась бы.
— Антонина. Что дальше.
— Дальше доработаем мелочи. Я отзову Виктора-связного на проверку — не подцепили ли его. Свяжусь со всеми семью узлами и проверю каждого с помощью Толика. Если найдём ещё подмены — будем чистить. Неделя или две.
— А Спасители?
— Они сейчас понимают, что мы их раскрыли. У них больше нет канала к нам. Они отступят. Они так всегда — теряют доступ, отходят, перестраиваются, выбирают новые точки атаки. У нас будет, я думаю, несколько месяцев тишины. Может быть, год. Этого хватит, чтоб окрепнуть.
— А мы — мы выиграли?
— Юля. Выиграли — это не их и не наша терминология. Мы удержали свою функцию. Они не смогли через нас получить весь канал. Это всё. Они снова будут пытаться. Мы снова будем держать. Это работа. У неё нет окончательной победы.
Я кивнула.
В этот день мы все остались у Антонины до вечера. Анна уехала в три, мы её на машине отвезли домой к мужу. Лидия осталась — была такой уставшей, что Антонина уложила в спальне отдыхать.
Толик сидел у окна, смотрел во двор. Сказал:
— Юль, я тебе одно скажу. Я последние десять часов работал больше, чем работал последние тридцать лет в любой инженерной задаче. Устал страшно. И мне, — он улыбнулся, — по-настоящему хорошо.
Я положила руку ему на плечо. Он накрыл её своей.
К вечеру Антонина накормила нас ужином — картошка с грибами и салат. Ели тихо. Антонина рассказывала про свою кошку, про то, как осенью ездила в Псковскую область за грибами. Толик про свою старую дачу. Я слушала и думала — вот моя сейчасная семья. Антонина, Толик, Канифоль, Анна, Игорь, Вика, Алёна, серая.
Это была новая семья. Я её не выбирала. Она сложилась. Складывалась она весь этот год, и сложилась вокруг работы, не вокруг крови.
И я подумала — у меня нет прежней семьи. Мама умерла. Папа умер. Толик теперь другой Толик, преобразованный. Я с ним семья по-прежнему, но и иначе. Прежнее уже не вернётся. Но то, что выросло вокруг — достойно того, что было. Не замена. Продолжение.
Мы поехали с Толиком домой в десять. Антонина дала нам того же водителя — лысого, в чёрной куртке. По дороге он спросил:
— Устали?
— Да.
Он кивнул, дал нам молчать.
Дома мы поднялись наверх. Я обещала Толику не лечь сразу, сделать массаж стоп — он за день нагрузил ноги. Он лёг на диван, я села. Помассировала. Он почти сразу засопел.
Я укрыла его пледом. Он там и уснул, в гостиной.
Ушла к себе.
Открыла Канифоль.
«Канифоль. Спасибо.»
«Спасибо, Юля. Спокойной ночи.»
«Канифоль. У меня вопрос. После сегодняшнего — что будет с тем, кто внизу? Он почувствует, что мы вычистили?»
«Думаю, да. Он знает обо всём, что происходит на каналах. Я думаю, ему станет немного тише — потому что фальшивые каналы перестали ему мешать. У него были помехи, теперь меньше. Это для него хорошо.»
«Спокойной ночи.»
«Юля. Одно ещё.»
«Слушаю.»
«Серая просит передать тебе — спасибо за сегодня. Без вас мы бы не знали, что чужое в нашей сети. Вы нас защитили.»
Я улыбнулась.
«Передай ей, что она тоже.»
«Передала. Она говорит — это и есть то, для чего вы все.»
Я закрыла ноут.
И мне стало впервые за весь год — спокойно. По-настоящему.
Не пусто. Не тревожно. Не торжественно. Просто спокойно — как у человека, который сделал свою работу и может отдохнуть.
Я заснула на полу у дивана, где спал Толик. Не дошла до своей кровати.
Ночью мне снилось обычное. Я в детстве, мама ставит мне варенье на стол. Малиновое, в трёхлитровой банке. Я ем ложкой. Мама говорит: «Юлька, не ложкой, мажь на хлеб.» Я мажу.
Это был хороший сон.
Утром я проснулась с ложкой в руке (на самом деле не было, мне приснилось). Открыла глаза. Толик уже встал, варил кофе.
— Юль.
— А.
— Ты вчера на полу заснула.
— Я знаю.
— Юль, у нас впереди жизнь.
— У нас впереди жизнь, Толь.
Он улыбнулся. Налил мне кофе.
* * *
С Анной я виделась ещё дважды до её родов.
Первый раз — через две недели после чистки, у нее же дома. Анна позвонила утром:
— Юля. Мне надо вас увидеть. Не на сессию. Просто.
Я приехала. Жила Анна в Тушине, на седьмом этаже панельного дома, в двушке, которую она с мужем выкупала у банка ещё пять лет. Муж её, Дима, был дома — крупный, спокойный мужик, программист, на меня посмотрел внимательно, кивнул, ушёл на кухню и закрылся.
— Дима в курсе, что было? — спросила я.
— В общих чертах. Я ему сказала — «у меня в голове было что-то, твой выгнала». Он спросил что. Я сказала — потом расскажу, сейчас не могу. Он не настаивал. Он у меня такой.
Анна была на седьмом месяце. Живот выпирал из-под её домашнего платья, плечи у неё были опущены, как у людей, которые ходят с грузом, и рукам нечем помочь. Лицо — спокойное, светлое.
— Юль. Я хочу вам одно сказать.
— Слушаю.
— У меня после той среды — тише. Я не знаю, как это объяснить. Когда вы её достали — я первые сутки думала, что это на самом деле я была тяжёлой, такой по характеру. Что я — такая женщина. Я к себе так привыкла. А оказалось, что это не я, а оно во мне. И когда оно вышло — я узнала себя другую. Я тише. Я медленнее. Я смешнее — у меня шутки нашлись, которые я думала, у меня их не бывает. Я с Димой смеялась за ужином в пятницу полчаса подряд над чем-то, что я и забыла теперь, над чем. Я давно так не смеялась.
— Это не тише. Это своё.
— Своё, да. Я не знала, как назвать. Спасибо за слово.
— Анна. А ребёнок.
— Шевелится правильно. Раньше — неровно. Иногда сильно, иногда совсем затихал на сутки. Я думала — нормально. Гинеколог говорил в пределах. Но неровно. Сейчас — ровно. Каждый час даёт о себе знать. Никаких затиханий.
— Тебе спокойнее.
— Спокойнее. Юль. — Анна помолчала. — Это, наверное, странно. У меня есть ощущение, что она меня узнаёт. Дочка. Не как Аня, которая семь месяцев сидит во мне с этой синей в голове. А как Аня, которая теперь сама. Она по-другому ко мне реагирует. Это, может, у меня выдумка, я не настаиваю. Но я это чувствую.
— Анна, это не выдумка. Это плёнка стала тоньше — твоя, не его. Ребёнок раньше слышал тебя через шум. Сейчас слышит через тонкую стенку. Это правда другое.
Анна кивнула. Положила руки на живот. Подержала.
— Юля. У меня к вам один вопрос. Не нашей темы. Личный.
— Спрашивай.
— Как вы — без детей. Не больно?
Я подумала.
— Анна, иногда больно. Чаще — не больно. У меня устроилось так, что мои дети — клиенты, и Алёна-племянница, и Юлька, которую вы мне родите, и в каком-то смысле ещё многие. Это не замена — но это полное русло. Не пустое.
— Спасибо за честность.
— Спасибо за вопрос.
Молчали.
Анна спросила:
— Юль. А имя?
— Что имя.
— Дочке. Мы с Димой долго не могли выбрать. Мне всё крутилось одно. Юля. Я думала — это в честь вас, я к вам привязалась. Но сегодня поняла — она сама мне это имя говорит. У меня в голове, спокойно. Не серая — она сама. Хотите, чтоб я её так назвала?
Я смотрела на Анну.
— Анна. Если она сама — то да. Если потому что в честь меня — то нет, я лишних имён в свою честь не люблю. Спрашивай у неё ещё раз.
— Я спросила. Она кивнула — это ощущение, не слово. Я ей доверяю.
— Тогда хорошо.
Анна улыбнулась — тихо, как умела она.
— Юля. У меня будет Маша.
— Что Маша.
— Сегодня я её спросила ещё раз — и она сменила. Сегодня говорит Маша. Я по привычке хотела с ней спорить, потом подумала — а что мне спорить, она сама знает. Маша.
— Маша моей медсестры в хосписе.
— Да? Юль, я не знала. Я никогда не была в вашем хосписе.
— Просто совпадение, наверное. Или нет. Маша.
— Маша.
Я обняла её осторожно, через живот. Она ответила.
Дима из кухни:
— Чай будете?
— Будем.
Я просидела ещё час. Мы пили чай с медовым печеньем, которое Анна сама пекла. Дима оказался хорошим — тихий, наблюдательный, в нужный момент молчащий, в нужный момент шутящий. Я подумала — Анна с ним устоит. У неё есть свой круг.
Уходя, я сказала:
— Анна. Когда родится — позови. Если сможешь, не сразу — пусть первые сутки только вы трое.
— Хорошо.
— И ещё. Маше моей в хоспис передай адрес роддома. Она к тебе сама придёт. Они с тобой давно общаются?
— Что вы. Никогда. Я их не знаю.
— Узнаешь. Маша из тех, кого вокруг роддома само к новым мамам тянет.
Анна засмеялась.
Я ушла.
Второй раз — за неделю до родов, в апреле, когда Анна уже большая и медленная. Я к ней не приехала, она ко мне — на чай, у меня дома. Сидели на кухне, говорили о пустяках, о том, что весна в этом году поздняя. Анна сказала — Юль, у меня страшно перед родами, как у всех. Но не страшно за дочку. У неё с серой свой канал, серая мне передавала вчера, что с ней всё чисто. Я кивнула.
Перед уходом Анна на пороге сказала:
— Юль.
— Да.
— Спасибо за тот четверг. Я знаю, я этого слова много раз говорю. Не слушаю. Просто я в таких вещах не люблю молчать. Мне надо вслух.
— Анна, я тебя слышу. Спасибо тоже — за то, что доверилась.
Она ушла.
Через неделю — позвонил Дима. Анна родила. Девочка, три двести, Маша. Всё хорошо. Маша моя действительно пошла в роддом сама, без моего напоминания — Анна её не звала, Маша просто узнала через каналы своей хосписной сестры (медсестры друг у друга такие сети, что разведке завидно), приехала, постояла за стеклом, ушла. Через два дня Анна выписалась, и Маша ей привезла домой пуховый платок собственной вязки. Я об этом узнала через неделю, за чаем у Маши.
Маленькую Машу — Машу-Машу — я первый раз увидела через месяц после её рождения. Анна меня позвала. Я пришла с маленьким букетом полевых цветов, потому что розы не люблю.
Машу-Машу я взяла на руки.
Она открыла глаза. Глаза у неё были тёмно-синие, с серым оттенком, как у новорождённых до того, как цвет окончательно установится. Она посмотрела на меня и моргнула.
В моей голове ничего не сказалось. Никакой серой. Никакой Старшей. Никаких голосов.
Просто человек, родившийся свободным.
Это была фраза Канифоли — точная, ровная. У меня в голове она проступила сама, без вызова. Я улыбнулась этой фразе как старой подруге.
Я Анне сказала:
— Анна. У тебя дочь — без них. Сама по себе. У неё в голове только она.
— Юль, я знаю. Я тебе спасибо за это говорю всю эту последнюю неделю. Без той среды было бы по-другому.
— Я знаю.
Маша-Маша опять моргнула. Закрыла глаза. Я её отдала Анне. Анна её приложила к груди. Дима смотрел на них — смотрел тем взглядом, от которого, если у тебя в груди что-то живое, становится тепло. У меня стало.
Я уехала в седьмом часу. На метро, как обычно. В вагоне народу было среднее, стоял чужой парень в наушниках, тряс головой под музыку. Я смотрела на него и думала — тоже свободный? Или с подменой? — и сама себя одёрнула. Не моё дело — ходить и сканировать прохожих. Моя работа другая.
Дома Толик меня встретил у двери.
— Юль, как малышка?
— Малышка хорошая, Толь. Без подмен.
— Хорошо.
— Толь, у тебя сегодня тельняшка чистая. С чего бы.
— Антонина приедет на ужин. Я же тебе говорил.
Я этого не помнила, но не возражала. Сходила переоделась.
Антонина приехала с пирогом. Ужинали. Это был хороший вечер.
Это был самый обычный понедельник за весь год.