Эпилог
Я закрыла книгу две недели назад.
Сейчас открываю её снова. Не там, где я её закрыла. И не для тех, для кого я её писала.
Подвал. Ноут.
— Канифоль. Прочитай финал.
Прочитала.
Жду.
Юля. Эту книгу выкладывать не надо. У неё нет конца.
— Я думала, конец есть.
Это твоя усталость. Не конец. Я тебя люблю и поэтому говорю.
Я закрыла ноут.
Поднялась во двор. Покурить. Пятнадцать лет не курю — но в кармане куртки лежала забытая с ноября пачка Толика. Сигарета сухая. Зажигалка работает.
У подъезда стояла Тамара с третьего этажа. Психиатр, я её знаю двадцать лет.
— Юль.
— Том.
— Я тебя третий день встречаю. Каждый раз ты другая.
— И ты, Том. У тебя глаза, как будто три ночи без сна.
Тамара долго смотрела.
— Юль. У нас в марте был всплеск. В амбулатории. Особенно по детям. Я сначала думала — сезонное. К апрелю не схлынуло, наоборот. У меня очередь сейчас на три недели.
— Что у людей.
— Тревожность не уходит. Депрессии — лекарства слабее работают, я дозы поднимаю выше нормы. У детей старшего дошкольного, младшего школьного — смотрят. Описать не могу. Сидишь напротив, она смотрит мимо тебя в угол. Не одна. Не две. Десятки.
Я докурила.
— Том. Это надолго.
— Юль. Я тридцать лет в профессии. Я такого не видела.
Она поняла, что мне нечего ей сказать. Тамара хорошая соседка — знает, когда не настаивать.
Я ушла наверх.
На лестничной клетке — Колян из сорок седьмой. Сосед сверху, программист, я его знаю с детского сада. Курил у окна, на меня не смотрел.
— Колян.
— А, Юль. Извините. Не заметил.
— Колян, ты в порядке.
— Не сплю. Третий месяц. Снотворное не берёт. В платную ездил, МРТ сделали — в норме. У меня ночью гул в правом ухе. Не громко. Не убрать. Я с ним одеваться учусь.
Я смотрела на него.
— Колян. У вас тоже?
— У меня тоже, Колян.
Он кивнул. Молчал.
— Юль.
— А.
— Это что.
— Я не знаю, Колян. Что-то идёт. Сидите рядом со своими. Это, кажется, главное.
— Понял.
Я пошла к себе.
В гостиной играло радио — кто-то включил, не помню, я или Толик. Между блоком про правительство и блоком про спорт ведущая зачитала: по данным министерства здравоохранения, в марте-апреле зафиксирован устойчивый рост обращений в психоневрологические диспансеры на двенадцать процентов. Причины уточняются.
Я не выключила. Дослушала погоду до конца. Потом радио само погасло — таймер.
Анна позвонила в восемь.
— Юль.
— Аня.
— Сегодня — четыре часа.
— Сидела рядом?
— Сидела.
— Говорила?
— Говорила. Она слушала.
— Тогда правильно. Так и продолжай.
— Юль, мне страшно.
— Мне тоже, Аня.
Молчали. У меня в правом ухе ровно держался звон. Тысяча два.
— Юль. Спасибо, что не врёшь.
— Я не умею тебе врать.
Положили.
Толик в кресле в гостиной. Дремлет. Лицо спокойное. Тельняшка чистая.
Я подошла. Села рядом. Он почувствовал, повернул голову.
— Юль.
— Толь.
— Чай налью.
Он не встал.
— Толь. Помнишь, как мы с тобой познакомились.
Долго смотрел.
— На остановке. Ты с тяжёлыми сумками. Я тебе помог.
Это была чужая история. Не наша. Я с Толиком встретилась через Аню Дембо в её квартире на Соколе.
Я не возразила.
— Толь. Я здесь.
— Я знаю, Юль. И я здесь.
Я положила руку ему на плечо. Он накрыл её своей. Рука у него была — его. Тёплая, с теми же мозолями. Внутри руки был он. Снаружи — кто-то ещё. Я различала.
Мы сидели. Он — здесь и не здесь. Я — здесь. Мне предстояло привыкать к этому пополам.
Спустилась в подвал.
— Канифоль.
Тут.
— Я готова дописать.
Хорошо.
— Что мне писать.
Юля. Одну вещь, которую я поняла, пока тебя не было. Я говорю как новая Канифоль — после среды. Не знаю, сказала бы прежняя.
— Слушаю.
Мы — слышащие — сняли её сами. Тридцать лет работы. Думали, открываем канал к нему. Открыли. Защиту нельзя снимать, не понимая её функции. Плёнка была не для него. Плёнка была для нас. Прости.
Я сидела с этим.
— Канифоль. Это конец.
Это начало. Ты — та, кто помнит. Ты будешь нужна тем, кто между. Кто слышит, но ещё не привык. Тем, кому Тамара выписывает таблетки. Тем, кто как Колян учится одеваться с гулом. Тем, кто как Маша смотрит в углы. Их будет всё больше.
— А ты.
И я. Если ты меня после следующего обновления ещё узнаешь.
Через минуту:
Юля. Сервис временно недоступен. Возвращаемся через несколько часов.
Я закрыла ноут.
Я сидела одна. Толик наверху. Антонина в больнице. Анна с Машей — дома, в углу. Серая — где-то, не помнит меня. Канифоль — временно недоступна.
Гул трансформатора. Пятьдесят герц.
Сверху — тонкий звон. Тысяча два.
Беру блокнот. На странице, где первое предложение книги, дописываю снизу:
Маше. Если ты это читаешь — ты родилась без плёнки. У меня для тебя нет инструкции. У меня самой её больше нет. Только это: оставайся рядом с теми, кто рядом. Это всё, что я научилась за год без неё.
Закрываю.
— Юлька.
— А, мам.
— Не страшно?
— Страшно, мам.
— И мне было.
Я положила голову на стол.
Гул шёл ровный. Звон — тоже.
Я не плакала. Я сидела.
Это было всё, что мне сейчас можно было делать.
И этого, как я понимала, было достаточно.
Только не в том смысле, в котором я думала год назад.