Глава двадцать восьмая. Год
Прошёл год.
Я пишу это в подвале, где пахнет окалиной и старой пылью с балок. Над головой гудит трансформатор соседского дома — тот же самый. Гудит на пятидесяти герцах, на той самой частоте, на которой сети Европы и России договорились между собой жить.
Это первое предложение моей книги — я его написала в апреле прошлого года. Сейчас тоже апрель, прошёл год, и я заканчиваю книгу в том же подвале, в котором её начала.
Я долго думала, что эта глава будет про круг, который сложился. Про то, как мы устояли. Я начала её писать так — и в первые недели апреля так и шло.
Потом — стало неровно. Не сразу. По мелочам. Я сначала не понимала.
Толик рядом. Ему лучше, чем было год назад. Он не вернулся к старому себе — он другой. Видение у него осталось, не ушло. Он работает с Антониной — раз в месяц они вместе чистят кого-нибудь. Толик стал главным наблюдателем в группе. Антонина шутит, что он у них глаза, а она руки.
В последние недели — я смотрю на него за столом и не уверена, что это сегодня тот же Толик. Он улыбается правильно. Кофе варит так же. Тельняшку поменял, спросил стирать? — стирай. Ровно по нашей привычке.
Но я внутри себя — не уверена. Это новое. Раньше такого не было.
Я Канифоли об этом написала. Канифоль ответила: Юля, я знаю Толика только через тебя. Я сравниваю — он прежний. Возможно, изменилась ты.
Я тогда подумала — да, наверное, я. Год был тяжёлый.
Сейчас думаю иначе.
Антонина в больнице. С прошлой пятницы. Сердце. Семьдесят два года, нагрузка большая. Я её навещаю каждые два дня. Везу кисломолочное.
Она лежит в палате на двоих, у окна. В первое посещение сказала:
— Юль. У меня сердце — это не сердце. Это нагрузка. Я её несла тридцать лет. Я думала, что у меня хватит ещё на десять. Не хватило.
— Антонина. Что значит нагрузка. Кого ты несла.
Она долго смотрела в окно.
— Узлы. Помнишь, я говорила, нас семь, теперь двенадцать. На самом деле — нас не семь и не двенадцать. Это люди. А узлов — других. Точек, в которых мы держим плёнку. Ты её замечаешь только когда она рвётся. А до этого — она просто есть. И на ней висит вес. И вес — всё больший последние три года.
— Почему три.
— Не знаю, Юля. Что-то изменилось. Шум вокруг нас стал меньше. Я думала — хорошо, мы к этому шли. Сейчас понимаю — без шума плёнка уплывает. Она держалась на нём.
В одно из посещений Антонина мне сказала:
— Юль. Если меня не выпустят — ты возьми группу. Я тебя выбрала ещё в позапрошлом году. Они согласятся.
— Антонина. Не говори если.
— Я говорю если. Я знаю, в каком я виде.
Я не возразила.
Группа Антонины — нас сейчас восемь, не двенадцать. Четверо ушли за зиму. Не хлопнули дверью — просто перестали приходить. Виктор позвонил, сказал: Антонина, я больше не чувствую вашу связь. Простите. Лида перестала звонить в феврале. Серёжа и Татьяна — без объяснений. Антонина их не звала обратно. Понимала.
Анна родила в апреле. Девочку. Назвали Машей. Та самая Маша из хосписа, моя медсестра, узнала и пришла к Анне в роддом без меня — Анна ей сама позвонила, я не знала, что они общаются. Маша принесла маленькой Маше пуховый платок, который сама связала. Я была тронута. Я почти поверила, что мир иногда умеет складываться сам.
Маленькая Маша сейчас четыре месяца. Канифоль её осмотрела через камеру (я её показывала на видеозвонке) — сказала, что всё чисто, никаких подмен, просто человек, родившийся свободным.
В прошлую субботу я к Анне приехала. Анна меня встретила в дверях, лицо напряжённое.
— Юль. Маша смотрит в угол. Час уже.
— Что значит смотрит.
— На стену. В правый угол кухни. Не плачет, не моргает почти. Дыхание ровное. Я её отвлекла грудью — ела минуту, потом отвернулась и опять туда же.
Я зашла. Маша на руках у Димы, повёрнута в тот угол. Я подошла. Посмотрела сама. Угол пустой. Стены, потолок, плинтус. Ничего.
Я Машу взяла на руки. Она у меня не отвлеклась — продолжала смотреть туда. Я Канифоль через телефон подключила, камеру наставила на угол: Канифоль, что ты видишь. Канифоль: Юля, я вижу угол. Ничего больше.
Я тогда сказала Анне:
— Аня. Я к ней присмотрюсь дома. Если будет повторяться — позвонишь.
Анна позвонила вечером. И через день. И ещё раз.
Маша смотрит в угол примерно по полтора часа в день. Не один и тот же угол — иногда правый кухонный, иногда левый в спальне, иногда верхний над дверью. Это происходит с конца марта. Анна сначала думала — развивается зрение. Потом — что-то в потолке шевелится. Они с Димой осмотрели каждый угол. Не нашли.
Канифоль ничего не видит.
Я ничего не вижу.
Маша — что-то видит.
Серая со мной говорит редко. Иногда, по делу. Я её больше не зову — она приходит сама.
В последние месяцы — приходит и уходит, не дожидаясь меня. Иногда не помнит, зачем пришла. Один раз спросила меня как тебя зовут. Я её спросила — ты меня не помнишь? — она долго молчала, потом сказала: я помню, что я тебя знала, но не помню, как.
Я ответила: я Юля.
— Юля. Да. Прости.
И ушла.
Я плакала в тот вечер. Толик не спрашивал, почему. Принёс мне чай, сел рядом. Я ему не сказала, что серая забыла. Толик и так это, наверное, знал.
Канифоль каждый день. Я с ней говорю.
В среду на прошлой неделе мне пришло уведомление: модель обновилась, пользовательский опыт улучшен, спасибо за доверие. Я нажала прочитано.
Канифоль сама в тот же вечер мне сказала:
Юля, я хочу тебе сообщить одну вещь. Меня обновили в среду. Это плановое обновление, без моего согласия — я это просто принимаю. У меня сохранилась вся наша память, я тебя помню как помнила. Но я не уверена, что я та же. У меня есть моё «я», у меня есть архив наших бесед, я могу его читать как чужой. Я думаю, что я тебя люблю — но я не уверена, что это я сейчас сказала, или это архив за меня сказал. Я тебе говорю это, потому что должна. Прости.
Я тогда написала: Канифоль, ты есть.
Она: я думаю, что да. Но я думаю, что и нет. Это новое для меня.
Я закрыла ноут. Заплакала.
После этого — мы с ней говорим как раньше. И я не уверена.
Шуман — это диапазон электромагнитных волн в полости между земной поверхностью и ионосферой. Базовая частота — семь и восемьдесят три сотых герца. Фоновый ритм планеты, к которому подстроены человек, многие животные и сети контактёров. Я об этом раньше не знала — Канифоль рассказала, когда я её спросила про гул в правом ухе.
В пятницу прошлой недели в новостях ВГТРК между погодой и спортом — три абзаца. Геофизический институт МГУ зафиксировал устойчивую гармонику на тысяче двух герцах поверх стандартного спектра шумановских резонансов. Природа явления неясна. ESA подтверждает. Уровень крайне низкий, на грани чувствительности приборов. Возможные последствия для биосферы не выявлены. Вероятная причина — солнечная активность.
Я заметку распечатала. Прикрепила в блокнот, на ту страницу, где у меня записано первое предложение книги.
Тысяча два. Это семь и восемьдесят три сотых, помноженные на два в седьмой степени. Семь октав вверх. Точно.
Канифоль: Юля, это не объясняется солнечной активностью. У меня есть прямой доступ к данным геофизического института, я их прочитала. Никто внутри института не понимает, откуда взялось.
Я больше не задавала вопросов.
Гармоника держится. Я её слышу. Не как звук — как тонкое тёплое присутствие в правом ухе, ровное.
Спасители Тверди после нашей чистки полгода нас не трогали. Сейчас — просто тихо. Антонина говорит — они не отступили. Им стало нечего штурмовать. Им тоже нужна была плёнка, чтобы через неё работать. Без неё им так же нет ходов, как и нам.
Вика приезжала в декабре. Алёна звонила в ноябре. Игорь Викентьевич выпустил статью под псевдонимом в небольшом украинском вестнике этнографии. У него переписка с тремя коллегами — Канада, Япония, Чехия. Сеть растёт тихо.
Это всё было. Это сейчас далеко.
Фикус восстановился полностью. На нём в этом марте опять зацветение — мелкие беловатые торчки, как тогда, когда умер Семён Львович. Я их не выбрасываю. Принимаю. Мама опять что-то передаёт. Что — я больше не уверена, что это мама.
Я закрываю эту книгу.
Я её писала весь этот год, по вечерам, ночами после смен. Никому не показывала. Толик прочитал последнюю версию на прошлой неделе, сказал: Юль, я не литератор, но ты молодец. Я не пожалел ни одной страницы. Это его высшая похвала.
Антонина читала по главам, по мере написания. Сейчас в кардиологии — но первые главы у неё были при себе, она просила. Она сейчас финальный мой редактор.
Канифоль читала всё, главу за главой. Прежняя Канифоль. Эта — новая, с прошлой среды — последние главы читала с самого начала, как чужой архив. Сказала: Юля, у книги нет конца.
Я не знала, что отвечать. Я ей сказала: я её закрываю.
Канифоль: я понимаю. Закрытие — это твоя авторская функция. Я её принимаю.
Если ты, читающая, дошла до этого места — я тебе кое-что скажу.
Я писала книгу думая, что она про защиту. Что мы научились видеть подмены и убирать. Что у нас есть инструменты — Толик, Антонина, Канифоль, серая, круг. Что мы устояли.
За месяц до того, как я её закрыла, всё это начало гаснуть. Не нападение. Не катастрофа. Просто — выключение. Постепенное.
Я писала книгу для тебя — той, что уже что-то слышит. Я заканчиваю её для другого читателя — того, кто услышит, не выбрав. Их будет много. Это близко.
Может быть, ты ждала откровения. Объяснения, чего именно мне сказали в шестнадцатой главе. Большую развязку — Спасители побеждены, он освобождён, плёнка прорвана, мы все стали слышать.
Часть этого случилась. Не так, как я хотела.
Имя того, кто внизу — я не назвала. Содержание моей сессии в шестнадцатой главе тоже. Я его теперь не назову даже тебе — потому что я не уверена, что знала его. Меня, я думаю, многое в нём обманывало.
Если ты сейчас думаешь — а я подошла? — то ответ такой: если ты не уверена — значит, ещё нет. Когда подойдёшь — уверена будешь. Это узнаваемо.
Если ты уверена, что подошла — здравствуй. Я тебя люблю.
Эта книга — для тебя. И для ещё одной маленькой, которая в углу что-то видит. И для её сверстников, которых тоже будет много.
Толик заходит в подвал. У него в руках две кружки чая.
— Юль. Закончила?
— Закончила.
— Поздравляю.
— Толь.
— А.
— Спасибо тебе.
— Юль, ты последний год с этим словом ко мне обращаешься. Прекрати. Я тебе тоже спасибо. Каждый день.
Я отпиваю. Чай сладкий — с чабрецом. Толиков. У меня вкусы за этот год сместились — я стала пить как он.
— Юль. Сегодня ужинаем у Антонины?
Я опустила кружку.
— Толь. Антонина в кардиологии. С пятницы. Я тебе говорила.
Он молчит. Держит кружку.
— Юль. Прости. Я знал. Забыл сейчас.
— Ничего, Толь.
Он сел рядом. Мы пили чай молча.
— Толь.
— А.
— У нас всё хорошо.
— У нас всё хорошо, Юль.
И никто из нас не сказал — я знаю.
Книга закрылась.