Глава 3. Запах

Подъезд пах кошкой и стиркой.

Кошка была не одна — несколько разных, каждая отметила свой угол. Стирку Четвёртый узнал по запаху порошка, который бабушка его покойная брала в семидесятые годы, "Лотос", синяя коробка с цветком. Этот порошок ещё где-то, значит, продают. Или у кого-то стоит запас на полку в кладовке.

Лестница без лифта. Подниматься на пятый.

Зуб всё ныл, но уже в одну сторону — он был как стрелка компаса, и стрелка эта показывала вверх. Это и был первый запах, в собственном смысле слова. Запах Восьмого. Не сосед сверху и не соседка справа. Тот, к кому Четвёртый шёл. У него запах был другой природы — не для носа. Для той точки под ключицей, которой Четвёртый трогал воздух у штуки в подвале.

На втором этаже, у двери с номером четыре, на коврике лежала открытая газета "Правда" двадцать второго мая две тысячи пятого года. Хозяин квартиры её читал, видимо, через полтора десятилетия. Газета была свежей — то есть пожелтевшей по бумажному типу, но без пыли. Кто-то её сегодня смотрел.

Четвёртый постоял секунду. Газета двадцать лет назад. На главной полосе — "Россия отмечает шестидесятилетие Победы". Привычные слова, фотографии маршалов, приветствие Президента. Ничего особенного. Но кто-то её читал сегодня. Это, может быть, и не важно. А может быть, и важно.

Он пошёл выше.

На пятом этаже — три двери. Шестая в углу, у окна. Под ковриком ключ. Ключ был странный — не от современного замка, плоский, с тремя бородками, такие были в советских ларьках на дверях. Старая дверь, и старый замок. Замок не выглядел крепким.

Четвёртый открыл.

Внутри — почти ничего.

Прихожая. Один крюк, на крюке — тёмная куртка. Один коврик, на коврике — пустота. Вторая дверь, открытая — комната.

В комнате окно во двор, диван, низкий стол. На столе — пепельница, наполовину полная. Возле дивана — кружка с засохшим чаем, забытая на полу. У стены — книжная полка, на ней штук десять книг, торцами наружу, без названий, обернутые в крафт.

И больше ничего.

Ни телевизора, ни компьютера, ни одёжного шкафа, ни картин. Ни одной вещи, которая бы говорила о том, кто здесь живёт. Это была не квартира. Это было место, через которое проходят.

Четвёртому в этой квартире стало спокойно.

Он подошёл к полке. Книги без надписей. Взял первую — это оказался томик стихов Петра Орешина. Бумага старая, шестьдесят какого-то года. Закладка между страниц — сухой стебелёк лаванды. Открыл закладку. Стихотворение помечено карандашом, тонкой чертой по полям:

Не зови меня по имени — я сменил его в дороге. Имя то, что в детстве дали мне, унесли с собой пороги.

Четвёртый закрыл книгу. Поставил обратно.

Прошёл в кухню. Кухня была пустая совсем. Холодильник, стол, два табурета. На столе — три морковки, чищенные, в банке с водой. Морковки прорастали — у каждой из верхушки шёл маленький зелёный пучок.

Четвёртый улыбнулся. Кто-то здесь живёт всё-таки.

Из кухни — окно на лестничную клетку с другой стороны дома. Через окно видно — лестница идёт ещё выше, на технический этаж. Там железная дверь, не закрытая. На дверь свет идёт сверху — значит, на чердак есть проход, и через проход видно небо.

Четвёртый вышел.

Поднялся по лестнице. Толкнул железную дверь — она поддалась, скрипнула. Зашёл в чердак — низкий потолок, балки, вата стекловолокна, пахнет пылью и битумом. В дальнем конце — вертикальная лестница в люк. Люк открыт, и в проём видно небо.

Четвёртый полез.

Зуб, между прочим, заныл крепче. Не от страха — от близости. Чем выше Четвёртый поднимался, тем плотнее ныл зуб. На последней перекладине — почти больно. В голове что-то шелестело, как сухая трава на ветру.

Он поднялся.

Крыша была плоская, с парапетом по краю, покрыта старым битумом. Снег на крыше был сметён в одну сторону, в широкую плоскую кучу, оставив чистую полосу к парапету. Кто-то ходил здесь каждый вечер.

У парапета сидел человек.

Спиной. Невысокий, плотный, в пуховике без пафоса, в шапке. Шапка тёмная, на ней неровно вышита ниткой надпись — Четвёртый прочёл, подойдя ближе: "Лесогорск-2009". Из спины человека торчало, как казалось издали, что-то тонкое — потом Четвёртый понял, это сигарета, человек курил, и над плечом у него вился дым.

Человек обернулся.

Лицо у него было обыкновенное. Обыкновенное в самом сильном смысле слова — то лицо, которое нельзя запомнить. Если бы Четвёртому потом нужно было его описать, он бы не смог. Никаких особенностей: не молодой, не старый, не полный, не худой, нос как нос, рот как рот, борода трёхдневная. Только глаза — глаза у него были спокойные, и в этой их спокойности — что-то очень старое.

Они смотрели на Четвёртого.

Четвёртый постоял на лестнице, не вылезая полностью на крышу. Потом всё-таки вылез.

— Здравствуйте, — сказал.

— Здравствуй, — сказал человек на парапете.

Голос был тоже обыкновенный. Но у Четвёртого в груди в эту секунду — там, где у него уже два года был холод — что-то откололось, как откалывается от ледяной плёнки маленький кусок при первом тёплом ветре.

— Я по форуму, — сказал Четвёртый.

— Знаю, — сказал человек. — Залазь, не стой на лестнице. Или тебя страшно?

— Страшно, — сказал Четвёртый честно.

— Это правильно, — сказал человек. — Залазь.

Четвёртый залез. Прошёл по сметённой полосе. Сел на парапет в двух метрах от человека. Человек подвинулся, освободил ровно метр между собой и Четвёртым. Не больше, не меньше.

Они посидели молча.

Внизу была улица. На улице — снег, троллейбус с верхними штангами, женщина с двумя пакетами идёт от магазина "Перекрёсток". Где-то лает собака. Совершенно обычный город, совершенно обычный вечер. Только у Четвёртого зуб тихо ноет, и в груди тает кусок ледяной плёнки.

Человек докурил, бросил окурок в стакан с водой, который стоял у него рядом на парапете. Стакан Четвёртый только сейчас заметил. Этот человек везде, видимо, держал такие стаканы.

— Тебя как звали раньше? — спросил человек.

Четвёртый назвал имя. Своё нынешнее, в плотности.

Человек кивнул.

— А ещё раньше?

Четвёртый открыл рот, чтобы сказать "не помню", и вдруг — на какую-то долю секунды, на щель — у него сложилось другое сочетание звуков. Не имя. Цифра и буква. Он не успел понять какие. Сочетание прошло сквозь него и ушло.

— Не помню, — сказал он.

— Я тоже не помню, — сказал человек. — Но я помню, что моё начиналось с восьми. Поэтому пусть будет Восьмой. А ты, ты уже понял?

— Четыре, — сказал Четвёртый, сам не зная, откуда. — Чет.

— Чет, — повторил Восьмой. — Хорошо. Значит, Четвёртый.

Они посидели ещё.

— Зуб у тебя ноет, — сказал Восьмой. — Слышу.

— А у вас что?

— У меня — кашель не до конца. Я в это воплощение вошёл с лёгкими. Оставили мне лёгкие как сигнальную зону. Нечасто работает, но когда работает — крепко. Зуб удобнее. Меньше внимания привлекает.

— Вы тут давно?

— В этой комнате — пять лет. В этом теле — пятьдесят три. Это много. Тебе не надо столько.

— Сколько надо?

— Ровно сколько руки делают, — сказал Восьмой. — Когда руки перестанут делать — выходи. Не раньше.

Четвёртый кивнул.

Где-то внизу прошла электричка. Снег скрипнул под чьей-то ногой во дворе. На соседней крыше — голубь поднялся, сделал круг, сел обратно.

— Восьмой, — сказал Четвёртый. — Мне сегодня сильно крутит зуб. Я думаю, что-то происходит.

— Знаю, — сказал Восьмой. — Поэтому я и постил.

— И что происходит?

Восьмой посмотрел на него. Глаза по-прежнему были спокойные.

— Ну, — сказал. — Сейчас я тебе расскажу. Пристегни, что у тебя есть.

И Четвёртый понял, что вот сейчас — то, ради чего он два года ходил с холодом в груди и точил эбонитовый шарик в подвале, не зная зачем, — сейчас оно начнётся.

Зуб его в эту секунду перестал ныть. Совсем.

Это было — впервые за два года.

Четвёртый улыбнулся. Удивлённо. Глупо.

— Бляха, — сказал.

— Бляха, — согласился Восьмой. — Я тоже так среагировал триста лет назад. С тех пор по тому же месту реакции.

И начал.