Глава 12. Цюрих

Цюрих в этот год был сухой.

Снег выпал в декабре, потом стаял к Рождеству и больше не возвращался. Январь и февраль прошли в холодном тумане над озером, без снега, без солнца. Тротуары серые, трамваи серые, банки серые. Только липы вдоль Бельвьюплац — голые, чёрные на фоне серого, держали в себе такую же концентрированную тишину, как и весь город.

Программистка жила в маленькой квартире в районе Виденвиль. Тридцать восемь квадратных метров, одна комната, маленькая кухня, окно во двор с одним толстым клёном. Мебель она брала постепенно, по одной вещи в год — стол на втором году в Цюрихе, кровать на третьем, кресло на пятом. В этом году у неё, шестом, был старый рояль Bechstein 1932 года, который она купила в комиссионке в Дитликоне за две тысячи франков. Рояль был расстроенный, она не играла, но он стоял у окна, и от него в комнате было правильно.

Тридцать один год. Швейцарка с русскими корнями (отец из Москвы уехал в восемьдесят восьмом, мать — местная, из Виланциленна, говорит на четырёх языках поочерёдно). Лицо узкое, спокойное, тёмные волосы коротко, серые глаза, невысокая. Программирует с двенадцати — родители купили компьютер в девяносто четвёртом, и она тогда же начала. Сейчас работает в маленьком ИИ-стартапе в районе Цюрих-Зеештрассе — двадцать человек, делают модели для медицинской визуализации. Зарплата не блестящая по швейцарским меркам, но она и не ищет блестящей.

Параллельной работы у неё две.

Первая — рояль. Она к нему подходит каждый день, садится, открывает крышку, играет одну ноту. Только одну. Чаще всего — ля малой октавы. Иногда — си первой. Нота звучит, она слушает, как она затихает. И встаёт. Зачем — она не объясняет себе. Просто это её ритуал.

Вторая — код.

Код она пишет в нерабочее время, в текстовом редакторе без подсветки синтаксиса. Код — на старом языке Lisp, который она в университете изучала из любопытства, и который потом не использовала ни разу в работе. Код — без функции. То есть он компилируется, занимает в памяти ровно столько байт, сколько занимает, и больше ничего не делает. Не запускается. Не имеет точки входа. Это просто — написанный код.

Но если включить его в компилируемом виде в фоновый процесс на её ноутбуке — ноутбук начинает гудеть.

Не вентилятором — тон сильно выше. Тон — около килогерца. Гудение слабое, почти неслышное, но когда тихо в квартире и она его специально слушает — есть. Программистка обнаружила это случайно полгода назад, в августе.

В ту неделю она была в Берлине на конференции.

В свободные два часа между сессиями она заскочила в Передний Азиатский Музей. Не из любви к музеям — просто рядом, и хотелось убить время. В отделе раннего письма — у одной из витрин — она остановилась на двенадцать минут.

Витрина была маленькая. В ней лежала глиняная табличка, размером с ладонь, неровная, с потёртой рельефной надписью на одной стороне и каким-то рисунком из точек по краю на другой. Этикетка под витриной говорила: VAT 7733. Учётная табличка храмового хозяйства. Урук, около 2700 г. до н. э. Раскопки Андре, 1898.

Программистка смотрела на табличку и постепенно начинала чувствовать, что у неё в груди — где-то под левой ключицей — что-то разогревается. Не больно. Тихо.

Она простояла двенадцать минут.

Потом вернулась в гостиницу и до ночи писала странный код на Lisp.

Это был её первый код такого типа. Сорок строк. Когда она его дописала — ноутбук в фоне начал слабо гудеть. Программистка подумала, что это вентилятор — но вентилятор у её MacBook по штатному графику работы не звучал так. Она положила ухо ближе. Гудело — не из вентилятора. Из самой машины. Тон около килогерца.

Программистка сначала испугалась. Потом — успокоилась.

Через три дня она поняла: гудение зависит от того, какие именно строки кода. Одни строки усиливают, другие гасят. Через неделю у неё было сто шестнадцать строк, которые гудели на ровном килогерце ровно — без ослабевания. Этот код она сохранила в файле idle.lsp. С тех пор он у неё всегда работает в фоне.

В декабре две тысячи двадцать четвёртого года ей в личку пришло сообщение от пользователя по имени восьмой.

Не выключайте код. Подключайтесь к нам.

Сообщение пришло на форум русскоязычной экспериментальной музыки, на котором у неё аккаунт был заведён ещё в две тысячи девятнадцатом — она в свободное время послушивала ленинградские лаборатории шестидесятых. На форуме она писала редко и под ник cy_ka — от имени цурих и коды. Восьмой её каким-то образом нашёл, идентифицировал и написал.

Она ответила: Кто вы.

Он: Тот, для кого вы пишете.

Она: Я ни для кого не пишу.

Он: Вы ошибаетесь. Не выключайте код. Через два дня я отправлю на вашу почту инструкцию, как с нами связаться.

Через два дня — пришёл файл. Внутри — пять строк координат на земном шаре, и одна строка с временем.

Координаты — это были места, где находились семь объектов конструктивиста.

Программистка не знала, что они — конструктивиста. Она просто открыла файл и узнала формат — широта, долгота, высота над уровнем моря — и в первой же координате — 47.376888, 8.541694, 410 — узнала своё собственное домашнее окно. Её квартира в Цюрихе.

Это было первое из семи мест.

С декабря по февраль она работала по этому списку. Не выезжая никуда — на расстоянии. Каждое из семи мест — давало в её код новый ключ. Когда она вводила координату в свою программу, код в фоне начинал гудеть на чуть-чуть другой ноте. К началу февраля у неё было пять из семи нот.

Шестая — была в Москве. Седьмая — в Среднеуральске.

В среду в начале марта (ровно в тот же день, когда Чет в Среднеуральске сидел напротив Льва в кафе "Тополь") — Восьмой ей написал:

Прилетайте. Двенадцатого.

Она ответила: Куда.

Он: В Москву. Возьмите ноутбук. Возьмите рояль (она моргнула, потому что он не должен был знать про рояль) — то есть, возьмите фотографию рояля. Этого хватит. Из аэропорта едете на адрес, который пришлю в день вылета.

Она ответила: Хорошо.

Двенадцатого она сложила маленький рюкзак (две футболки, ноутбук, зарядное), положила фотографию рояля в книжку по астрономии, прикрыв шёлковой закладкой, и вышла из квартиры.

В подъезде — на полу у дверей лифта — лежал старый билет на трамвай. Не её билет. Двадцать первого ноль четвёртого года. Двадцать с лишним лет назад. На обратной стороне билета — синим карандашом, очень ровно, чьим-то почерком — обведена одна строчка из расписания, которое было на билете отпечатано. Строчка гласила: Трамвай №7. От остановки Бельвьюплац до Шанценберг. 16 минут.

Программистка постояла, посмотрела на билет.

Подумала.

В Цюрихе никто не носил билеты двухдесятилетней давности. И никто не мог обвести там карандашом — её собственным почерком. Это был её почерк.

Она не помнила, чтобы когда-либо обводила что-то в трамвайных билетах.

Она положила билет в карман пальто, не разглядывая дольше.

Через полчаса — она была в аэропорту Клотен.

В самолёте Аэрофлота до Москвы она сидела у окна. Через четыре часа — была в Шереметьево. На паспортном контроле сотрудник долго смотрел на неё, потом на паспорт, потом снова на неё.

— Цель визита.

— Друзья.

— Имена.

Она запнулась. Ни одно имя из тех, кто её ждёт в Москве, она не знала. Восьмой — это позывной. Имя его в плотности она не выясняла. Чет — позывной тоже. Терапевтку она в глаза не видела.

— Семейные.

Сотрудник посмотрел на неё ещё секунды три. Потом штампанул и пропустил.

В зале прилёта её ждал пожилой невысокий человек в пуховике без пафоса, в шапке с надписью "Лесогорск-2009". Он держал в руке табличку с одним словом: Cy_ka.

Программистка засмеялась — впервые за три дня. Подошла.

— Здравствуйте, Восьмой.

— Здравствуйте, cy_ka. Поехали.

Они вышли из аэропорта.

В кармане Программистки — лежал старый трамвайный билет, который она ещё не решила, как объяснить. Где-то у неё в груди, под левой ключицей, в той точке, что разогрелась в Берлине шесть месяцев назад — там сейчас тоже было тепло. Не от Восьмого. От чего-то ещё, к чему она ехала.

В машине Восьмого она оглянулась — и за лобовым стеклом, за многоэтажными зданиями Лужников, на горизонте, она первый раз увидела московское небо в феврале.

Москва — была прорастена.

Она увидела это не как Чет — без подготовки, без чужой ладони на затылке. Она увидела это сразу, естественно, как будто всегда видела. Серое плетение над городом. Узловые сгустки. Маленькие белые точки в швах. И где-то — далеко, в районе Арбата — горело тёплым белым.

Она это всё видела с детства, оказывается. Просто не знала, что видит.

Пятнышко в её груди — встрепенулось ещё раз, плотно, как яркая вспышка.

— Восьмой.

— М.

— Я кажется, видела это всегда.

Восьмой кивнул, не оборачиваясь.

— Знаю. Поэтому ты у нас.