Глава 13. Москва, 1922

В мастерской было четыре градуса.

Это они с напарником намеряли утром по термометру, который висел у окна. Утром было четыре, к вечеру обещало быть два. Вечером кончался керосин в лампе. Печка-буржуйка в углу — забитая дровами из бывшей библиотеки купца Фофанова — гудела, но грела только ту половину мастерской, где она стояла.

Конструктивист работал в холодной половине.

Холодная половина была у северного окна. Окно — большое, заводское, в двенадцать секций, четыре из которых были забиты картоном, две треснули, остальные шесть пропускали серый московский февральский свет. На стенах — листы фанеры, к фанере — приколочены чертежи. На полу — стружка, металлическая пыль, обрезки. У стены справа — собственно объект.

Объект — был почти закончен.

Высота — два метра. В основе — четыре плоскости. Одна большая, в полтора метра в высоту, из листового железа, окрашенного в свинцовую серость. Одна средняя, в метр, из дерева — фанера, обтянутая холстом, на холст — нанесён один слой шеллака. Две маленьких, по полметра, обе из тонкого алюминия, который Конструктивист добывал три месяца через знакомого инженера на Электрозаводе.

Плоскости стояли друг к другу не параллельно, не перпендикулярно. Под углами, которые Конструктивист рассчитал девять месяцев. Большая плоскость — наклонена на тринадцать градусов от вертикали к юго-востоку. Средняя — пересекала большую в одной точке на высоте 92 сантиметра, под углом 37 градусов. Две маленькие — стояли с боков, под углом одиннадцать градусов от плоскости пола, развёрнуты в противоположных направлениях.

Если бы кто-то посмотрел на объект с ровного расстояния пять метров и под определённым углом в стандартный мартовский свет — он бы увидел не то, что Конструктивист видел, когда его собирал.

Он бы увидел тень.

Тень не от плоскостей — тень между ними. Воздушная фигура, образованная просветами и наложениями. Эта фигура была сложной, многомерной, и для глаза недостижимой целиком — каждая точка обзора показывала только её срез.

Конструктивист на это и рассчитывал.

Объект не был скульптурой. Объект был — проектором. Через себя, в воздух, он проецировал многомерную геометрию, которую человеку без подготовки увидеть напрямую нельзя. Объект — делал её доступной к чувствованию. Не к пониманию.

Кто-нибудь, входя в мастерскую, чувствовал перед объектом — лёгкое головокружение. Как будто в комнате на секунду чуть-чуть наклонился пол. Это был вход. Если этот вход не сопровождался работой ума — он быстро забывался.

Конструктивист хотел, чтобы объект простоял в Москве десять-двенадцать лет. Чтобы через него прошли многие. Чтобы у тысяч людей в груди — в той точке, которой у них не было анатомически — что-то тихо качнулось.

Это была его задача.

Конструктивист её тихо знал. Не помнил, как пришёл к ней — знал. Так бывает у шаров, которые в свежем теле. Тело молодое, шар в нём ещё держит много.

Двадцать восемь лет ему было.

В этот вечер — в пятницу, четвёртого февраля тысяча девятьсот двадцать второго — он закончил объект.

Подровнял крепления маленьких плоскостей. Затянул болт на средней. Шеллак на холсте — сох уже три недели, был готов. Свинцовая краска на железе — тоже.

Он отошёл к стене и посмотрел.

Объект стоял.

Конструктивист долго смотрел. В груди — теплело, не сильно. Этого тепла он ждал девять месяцев.

— Ты, — сказал он объекту.

Объект промолчал.

Конструктивист сел на табурет у буржуйки. Достал тетрадь, в которой делал расчёты. Тетрадь была почти полная — последние две страницы оставлены для финального наброска. Он начал рисовать.

Эскиз вышел тонкий, точный. Углы, длины, материалы, размеры. Он рисовал час. Когда закончил — посмотрел, кивнул, вырвал страницы и положил в плотный картонный конверт. Конверт надписал: в архив. Тов. Иванову на хранение.

Иванов был — старый знакомый, теперь работал в комиссариате просвещения, отвечал за фонды. Иванову Конструктивист доверял. Иванов был не шар — но был чистый. Из тех, в ком оно проросло, но проросло мелко, и не закрывало целиком. Иванов помнил себя.

Эскизы — одно. Главным были карточки.

Конструктивист достал из стола стопку фотонегативов. Старые, ещё дореволюционные. Купил на барахолке в декабре по двадцать копеек штука. Семь штук. Каждый — со снимка, сделанного непонятно когда, на одной из них — детский портрет, на другой — пейзаж с рекой, на третьей — стена дома.

Конструктивист брал каждый негатив, прикладывал к окну, смотрел через свет. На каждом негативе он намечал тонким пером, специально подготовленным составом из растительной туши и нашатыря, тень. Не свою тень. Тень от объекта. Ту самую многомерную фигуру, которую объект давал в проекции.

Каждая карточка показывала одну проекцию из семи возможных. Семь — полное число степеней свободы у этой фигуры в трёхмерном пространстве. Полное обведение — это была вся карта.

Конструктивист рисовал карточки до глубокой ночи. Сделал все семь.

Каждая карточка на вид — обычный фотонегатив, чуть подкрашенный с обратной стороны. Если поднести к лампе — видна тень на изображении, не очень понятная, может быть приняли за пятно.

Только тот, в ком был резонанс, увидел бы что на ней.

К утру Конструктивист разложил карточки в семь конвертов. На каждом — адрес.

Один — в Петроград, к старому товарищу по Свободным мастерским, который ушёл из живописи в библиотечное дело, теперь работал в Публичной библиотеке.

Один — в Тифлис, к художнику-армянину, с которым они переписывались, и который собирал тонкие вещи без понимания, для чего.

Один — в Берлин, по последнему известному адресу художника-эмигранта, бывшего одноклассника по Свободным мастерским. Дойдёт ли — Конструктивист не был уверен.

Один — в Самару, к директрисе одной школы, имени которой Конструктивист сам не знал. Адрес ему сообщил месяц назад человек, представившийся как доверенное лицо одной школы. Отказать он не мог.

Один — в Архангельск, в епархиальное управление, на имя одного протоиерея.

Один — в Иркутск, на адрес медсестры, которая работала в местной больнице. Эта медсестра ему месяц назад прислала письмо, в котором писала: я видела вас во сне в одном помещении со странной конструкцией из пластин. Она не знала, кто он. Адрес взяла из газеты — он там был указан как один из участников выставки. Конструктивист, прочитав её письмо, понял, что нужно ей послать.

Один — в Полтаву, на адрес одной крестьянской семьи. Этот адрес ему дал тот же доверенный человек, что и Самару. Конструктивист, посылая, не знал кто там и зачем. Просто послал.

Утром он отправил все семь конвертов через знакомого ямщика, который вёз почту на вокзал. Ямщик взял три рубля керенками и две пайки хлеба, обещал отправить.

После отправки Конструктивист пошёл в комиссариат просвещения, нашёл Иванова, передал тетрадь с эскизами в архив. Иванов взял, расписался, спрятал в шкаф. Объект Конструктивист попросил Иванова через две недели посетить, в моей мастерской, и забрать на хранение в один из музейных фондов. Иванов обещал.

Через шесть дней Конструктивист погиб.

На улице, в двадцать семь часов сорок минут вечера, на углу Тверской и Малой Дмитровки, его сбила лошадь. Лошадь принадлежала артиллерийскому полку, ехавшему через Москву в Тулу. Лошадь шла рысью, кучер был трезвый, Конструктивист — тоже. Он вышел из-за угла. Лошадь развернулась на пол-оборота, ударила его копытом в висок. Смерть была мгновенная.

Это было не случайно. Это могло быть случайно — но не было.

В следственных бумагах никто ничего не написал особенного. Несчастный случай. Кучер не наказан.

Через две недели Иванов пришёл в мастерскую. Объект — был сломан. Кто его сломал — выяснить не удалось, мастерская стояла открытая, ключи у Иванова в комиссариате не сразу нашли. Кто-то вошёл, разломал четыре плоскости, разорвал холсты, помял железо. Всё. Объекта не стало.

Эскизы — Иванов сохранил в архиве. В тысяча девятьсот тридцать втором году архив комиссариата просвещения был расформирован, фонды переданы в разные музеи. Эскизы Конструктивиста попали в Третьяковку, в фонд графики.

Там они лежали девяносто два года.

В августе две тысячи двадцать четвёртого года их нашла Программистка. Точнее — она пришла в Третьяковку случайно, в одну из неделей в Москве, гуляла, зашла в зал графики, в постоянной экспозиции случайно увидела один эскиз — это были эскизы как раз Конструктивиста, выставленные на временной ротации. Она долго смотрела.

Потом запросила в фондах все остальные эскизы того же автора. Ей разрешили — научной работы у неё не было, но ей разрешили посмотреть в зале для исследователей. Она два часа сидела с папкой эскизов и переводила в них координаты — каждый эскиз в её голове превращался в набор чисел. Она нигде их не записывала. Просто запоминала.

К вечеру она вернулась в гостиницу, открыла свой код, и за две недели — встроила эти координаты в idle.lsp. Код после этого — стал сложнее. Гудеть начал не на одном килогерце, а на семи близких частотах одновременно.

Это были семь нот.

Семь — потому что у объекта Конструктивиста было семь степеней свободы.

Карточки — те семь карточек на негативах, которые Конструктивист отправил по адресам в феврале двадцать второго — путь свой прошли каждая по-своему.

Та, что ушла в Петроград — в тридцать пятом потерялась при переезде Публичной библиотеки. Считалась пропавшей. На самом деле — была украдена ассистентом и оказалась в частном собрании в Финляндии.

Та, что в Тифлис — у художника-армянина после его смерти в тридцать первом перешла к племяннику, через племянника — в одну подпольную ленинскую коллекцию авангарда, через эту коллекцию — на Запад в шестидесятые. Сейчас в коллекции Гуггенхайма в Нью-Йорке, под номером.

Та, что в Берлин — действительно не дошла. Сгинула в почте.

Та, что в Самару — попала в Самарскую школу, к директрисе, которая её положила в общий школьный архив. После закрытия школы в двадцать восьмом — архив разошёлся, и эта карточка ушла в семью одной из учительниц, оттуда — её внуку, оттуда — в антикварный магазин в Самаре, в две тысячи десятом году была куплена частным коллекционером и сейчас лежит в Уфе.

Та, что в Архангельск — у протоиерея, который в двадцать втором году только её получил, в тридцать седьмом был расстрелян, имущество разошлось. Карточка ушла в семью его дочери, которая в эвакуации в Сорок третьем продала её за хлеб. Дальнейший путь — потерян.

Та, что в Иркутск — у медсестры. Медсестра прожила долго, до девяносто шестого года, девяносто три года ей было. У неё одной из трёх внуков выросла дочь — она сейчас работает в Институте космических исследований в Москве, и она помнит карточку, которая в её детстве лежала в бабушкиной шкатулке. Сейчас карточка в её квартире в Москве, в той же шкатулке, и она не знает, что это.

Та, что в Полтаву — попала в крестьянскую семью, которая её положила в семейную икону за оклад. Икону уберегли в гражданской, в тридцать втором, в Великой Отечественной. Семья несколько раз меняла место жительства, икона переезжала. В семидесятые — семья переехала на Урал, в город Свердловск (теперь Екатеринбург), икона — с ними. К двухтысячным — в семье родилась девочка, ей в детстве показывали икону на праздники, девочка у иконы росла. Сейчас этой девочке двадцать два года, и икона стоит у её бабушки в комнате.

В кармане у Молодой — в маленькой записной книжечке для бытовых заметок, которую она с собой возит — лежит закладка, сделанная её бабушкой много лет назад, из старой бумажной карточки с фотонегативом, на котором виден странный пейзаж и тень. Молодая всю жизнь думала, что это кусок какого-то старого семейного фото.

В Среднеуральске, у Чета в подвале, в эту пятницу вечером — Молодая впервые показала эту закладку Восьмому.

Восьмой посмотрел. Долго.

Потом сказал:

— А вот это — седьмая.