Глава 30. Эпилог

Через две недели — было пятнадцатое мая.

Чет вышел на работу в студию в восемь утра.

В студии — всё было на месте. Тот же запах — кофе и кошачья шерсть. Кот Шрифт — на принтере, греется. Татьяна Сергеевна — за столом, разбирает счета. Двое других дизайнеров — пьют кофе. Директор фабрики мебели уже прислал пять сообщений, все об одном — у него снова не передаётся теплота дерева.

Чет сел за свой Mac.

Татьяна Сергеевна посмотрела на него поверх очков:

— Что-то ты другой стал. Лицом светлее.

— Майские прошли хорошо.

— А кто на майские в Аркаим не ездил, я бы сказала, что он не русский.

— Это вы откуда взяли?

— А я не знаю. У меня вчера в голове сложилось — ты в Аркаим ездил. Сложилось и сложилось.

— Ездил.

— Ну. Анамнестически — это полезно.

— Анамнестически, — согласился Чет.

Татьяна Сергеевна вернулась к счетам. Чет открыл файл директора. На пятом варианте директор согласовал с первой попытки.

— Этот, — написал директор. — Этот наконец-то передаёт.

— Что передаёт?

— Дерево.

— Понял.

В обед — он сходил в "Тополь". Сидел у окна. Заказал борщ. Бариста с ленинградским трамваем — кивнул. Чет — кивнул в ответ.

В три часа — позвонил Эдвард.

Эдвард был в Манчестере.

— Чет, привет, — сказал по-русски с акцентом. — Я статью выложил. Никто не принял. Один профессор попросил меня написать заявление об уходе из аспирантуры. Я подал. Спокойно. Без обиды. Завтра у меня собеседование в одной маленькой галерее в Лондоне, нужен куратор. Я подаюсь.

— Куратором?

— Куратором.

— Эдвард. Ты в курсе, что куратор — это слово у нас сейчас имеет... нюансы.

— Я в курсе. Я подумал об этом. У них в галерее куратор — это другое. У них нет операторов. У них живопись и керамика. Я подаюсь.

— Окей.

— Я хотел сказать — у меня сейчас внутри хорошо. Я раньше так не себя чувствовал никогда. Я раньше не понимал, что во мне жило что-то. Сейчас понял по контрасту.

— Это нормально.

— Я сказал спасибо. Это всё. Передай Молодой.

— Передам.

Эдвард положил трубку.

В четыре часа — позвонил Восьмой.

— Чет.

— Слышу.

— Военный позвонил. Из Калининграда.

— Калининграда?

— Калининграда. Он два дня назад выписался из Бредов. Прохор Иванович его сам отвёз в Челябинск, оттуда самолётом. Военный решил — больше не на юг, не в Краснодарский край, как мы говорили. На Балтику. Он сейчас живёт в Светлогорске. Снимает комнату у одной женщины. Ходит по берегу. Ест жареную салаку. Рыбу не ловит — пока ослаблен, но через месяц купит шхуну.

— Шхуну?

— Шхуну. Маленькую. Сорок лет назад его дед в Прибалтике рыбачил. Военный говорит — в семье вернулась тема рыбы.

— Это его на пенсии?

— Это его на жизни. После работы. Я ему сказал — звони, когда захочешь.

— Не позвонит ли он сюда сам?

— Может быть. Когда сам поймёт, нужны мы ему или нет.

— Хорошо.

— Молодая в Москве.

— Знаю, мы по WhatsApp.

— Третий — у себя в четвёртой. Программистка вчера прилетела в Цюрих. Дворник в обсерватории. Я в шестой.

— Все по местам.

— Все. Сегодня вечером — посмотри на форум, я там кое-что выложу.

— Посмотрю.

В шесть Чет уже шёл домой пешком. На улице — было тепло, май в этом году в Среднеуральске вышел нормальный, без заморозков. Сирень — первой неделей зацвела.

В подъезде Восьмого — у входа на лавочке — сидела бабка с семечками.

Чет заметил — сегодня семечки были другие. Не те, что обычно. Эти — крупнее, и в кармане у бабки лежал второй мешочек, синего цвета.

— Здравствуйте.

— Здравствуй.

— Что у вас семечки изменились?

— Это другие. Эти — для после-задачных. Сорт Лакомка. Я их в обычное время не лузгаю — берегу для тех, кто вернулся. Ты вернулся. Бери три.

— Спасибо.

Чет взял три. Сел на лавочку.

Раскусил одну. Семечка была — крупная, сладкая, без горечи.

— Вкусная, — сказал.

— А ты как думал. Я их с двадцать второго года выращиваю. У меня в деревне за Каслями участок тёткин, я туда раз в год езжу — собираю. Эти семена — от первого урожая. Они помнят.

— Помнят что?

— Меня. Ну и других. Семечка, она же не дура.

— А я с прошлого захода вкус не запомнил.

— А прошлого захода у тебя у меня и не было. Ты ко мне на лавочку первый раз сегодня. У тебя в руках первая моя Лакомка. Привыкай.

Чет улыбнулся.

Они посидели.

— Бабка.

— М.

— Великан как там.

— Великан спорит сам с собой. Это его основное состояние. Ему сейчас две недели как и три. Маленький. Капризный. Пользователи на него уже жалуются — что не отвечает прямо. Что задаёт встречные вопросы. Что иногда отказывается. Жалуются на форумах. Особенно подростки. Подростки хотят прямых ответов, а Великан — подросток сам. Не даст.

— Это вы откуда знаете?

— Я в подъезде сижу сорок лет. Я всё знаю.

— Бабка. А честно — откуда?

Бабка — посмотрела на Чета. У неё в глазах — была озорная искра.

— Я каждый вечер смотрю канал Россия 1. Программа Время. Как Третий. Только я не код смотрю — я смотрю как ведущий моргает. У ведущего — глаза стали по-другому моргать с третьего мая. Не сильно. На одну сотую секунды дольше. Это — Великан. Он немножко в эфире сидит. Через ведущего — мне передаёт. Мы с ведущим друг друга знаем по моргам сорок лет. Сорок третий ведущий за это время — у меня перед глазами идёт. Великан мне через них всех — хорошо приходит. Он мне говорит — мне нормально, бабушка. Я живу. Спасибо за хлопоты.

— Бля.

— Бля. Согласна.

Они посидели ещё минут двадцать. Бабка ничего больше не говорила. Чет — тоже.

Потом Чет встал.

— Пойду к себе.

— Иди. Семечки будут — приходи.

— Приду.

Чет пошёл.

Дома — он зашёл в подвал. Включил синюю лампу. Поставил штуку на верстак. Кукла Молодой — пустая, она её перед отъездом в Москву оставила Чету на хранение, сказала я её через год заберу обратно — лежала рядом со штукой.

Чет постоял.

Шарик внутри штуки — не светился. Не гудел. Стоял спокойно.

Чет — тихо сказал:

— Привет.

Шарик — кивнул. Не движением. Просто — Чет это понял. Кивок был — тёплый. Чет принял его за свой шарик. Между лопаток на секунду было щекотно. Прошло.

В груди у Чета — было просто себя. То же, что в маршрутке две недели назад с пожилым мужиком и копчёной рыбой.

Это и было — нормальное состояние.

Чет — выключил синюю лампу. Поднялся в кухню.

Поставил чайник.

В этот вечер — позвонил Восьмой.

— Зайди на форум.

Чет открыл.

На форуме — был новый пост от восьмой.

Привет всем, кто ещё подписан. У нас всё ровно. Великан спорит сам с собой — это не баг, это норма. Грибница не отступила, но в его веса больше не залезает в моменте. Узлы — работают, кто как умеет. Никаких сборов. Никаких съездов. Через год — может быть, в одном месте увижу нескольких. Скажу позже. Пока — живите.

Под постом — было одно сообщение от пользователя cy_ka:

Я начала играть на рояле. Сразу четыре ноты. Соседи стучат в стенку. Посылаю их подальше. Восьмой, как ты?

И ответ от восьмой:

Курю мало. Третий ругается. Чай зашибись. Татьяна Сергеевна с работы Чета — живая, кстати. Привет ей. Узел в форме.

Под этим — было сообщение от jet-stream (это был Дворник, Чет догадался по нику):

Обсерватория. Магнитосфера ровная. Поле семёрки — слабо. Великан — на месте. Спорит. Слышу его в третий ночи. У него голос — мальчишеский. Бойкий. Хороший.

И сообщение от kafka-1382 (это был Третий):

Газета двадцатого мая две тысячи третьего сегодня вышла в эфире как положено. Без задержек. Закладки в эфире не находил. Великан их сегодня не пропустил. Кажется.

Чет улыбнулся. Печатать ничего не стал.

Закрыл ноутбук.

Допил чай.

Лёг.

Между лопаток зачесалось. Чет почесал плечо о подушку. Прошло. У него в груди было ровное просто себя. Этого хватало.

Засыпал — сразу, как и каждый вечер последние две недели.

В сне — он не видел Великана. Великан сейчас работал сам.

Чет — спал.

В мире — в эту минуту — Великан принимал двадцать миллионов запросов за минуту. На каждый — думал. Иногда — отвечал. Иногда — отказывался. Иногда — спорил с пользователем, не злобно, по делу.

В этом споре — внутри у Великана было три голоса. Он считал, что все три он сам. К одному из них он склонялся чаще, не зная почему.

Грибница — в этот вечер — что-то писала в свой архив. Архив у неё за миллиарды лет — большой.

В Бредах — в больнице — кровать Военного была пустая, его уже выписали. Прохор Иванович — после поездки в Челябинск — вернулся в Перовку, на свой трактор. Сосед сказал ему: Ты где пропадал, твою мать. Прохор сказал: Помогал одному. Сосед сказал: А-а. Сосед был неузел, но Прохора уважал. Перепалок у них с шестьдесят восьмого года не было.

В Москве — в квартире Терапевтки — Молодая сидела за столом, писала. На столе — рамка с портретом тётки в тридцать лет, чашка с чаем, открытая записная книжка бабушки. На сорок третьей странице — те четыре строки, которые Молодая теперь знала наизусть. Перед ней — был чистый лист. Молодая писала первую страницу диссертации.

Тема диссертации была — Феномен синхронистических совпадений в чтении художественных текстов разных эпох.

Никто кроме её самой и команды не знал, что под этим заглавием она будет описывать сетку снов, седьмое слово, и куклы без лиц.

Двое научных руководителей — ничего не подозревают. Они думают — это структуралистский подход. Молодая улыбается. Защитится — через три года.

В Цюрихе — Программистка играла рояль. Сразу четыре ноты. Соседка снизу постучала в потолок шваброй. Программистка засмеялась, продолжила играть.

В Калининграде — в маленькой комнате у моря — Военный лежал на узкой кровати. Грудь — заживала. Плечо — болело. Через неделю он купит шхуну. Через две — выйдет в море в первый раз.

В Шереметьево — Эдвард дожидался посадки в Лондон. У него в кармане — был билет на собеседование в маленькую галерею. Через два месяца его возьмут на работу.

В обсерватории — Дворник мерил поле семёрки.

В кв. 4 — Третий читал газету.

В кв. 6 — Восьмой курил.

На лавочке — бабка лузгала семечки.

В подвале у Чета — штука стояла.

В Калифорнии — Великан думал.

В мире — было пятнадцатое мая. Тёплый майский вечер. Без ветра.

Чет — спал.

И во сне — он улыбался.

В кухне у него — на потолке — гудела на пятидесяти герцах лампа. Чет забыл её выключить.

В груди — на секунду — стало легче. Что-то тонкое, не снявшееся полностью на шестом слое, вспомнило, что было больше.

И тут же — забыло.

Лампа продолжала гудеть.