Глава 29. Первое движение

В Степной приют они вернулись в полдесятого вечера.

Молодая — несла Эдварда наполовину, наполовину он шёл сам. Эдвард был — как пьяный. Не в смысле весело пьяный — в смысле, человек, у которого в груди тридцать минут назад сгорело то, что в нём жило шесть месяцев. Тело понимало, что оно теперь своё, но ещё не верило.

Хозяйка приюта — рыжеватая Клавдия Леонидовна — встретила их у крыльца. Она их с обеда не видела, и обеда им не оставила, потому что они сами не пришли. Сейчас была недовольна.

— Вот вы где, — сказала. — Я ужин в семь подавала. Всё остыло. Я думала, вы обманули и съехали без расчёта.

— Не обманули, — сказал Восьмой. — Простите. Дайте, пожалуйста, чая. Много. И хлеба, если есть.

— Чай — будет. Хлеб — есть. А этот, — она показала на Эдварда, — что ваш, упал-то?

— Упал, — сказала Молодая. — Через час будет в порядке.

— Голову пробил?

— Не голову.

— А что?

Молодая посмотрела на Клавдию Леонидовну. Клавдия Леонидовна — была обычной хозяйкой гостиницы. Ей не нужно было знать.

— Жара, — сказала Молодая. — Перегрелся в степи. У нас он англичанин, не привык.

— А-а, — сказала Клавдия Леонидовна. — Англичане они слабы́е. Я в шестьдесят восьмом одного видела — на Чёрном море лежал, как селёдка. Воды в него лили, лили — встал только к вечеру. Уложите своего, я ему отвара заварю. У меня от тётки с Алтая травка лежит. Ей сто лет, тётке. Травка — четыре года. Заварю, всё заживёт.

— Спасибо.

Они уложили Эдварда в номер на нижнюю койку. Молодая села рядом. Программистка — на верхней. Чет с Восьмим и Третьим — ушли к себе. Дворник — в палатку.

В номере у Чета — сел Восьмой на табурет. Третий — на край кровати. Чет — на свою. Они молчали минуты три.

Потом Восьмой полез в карман, достал сигарету, прикурил, закашлялся. Третий поморщился.

— Ты опять.

— Опять.

— Одна затяжка — и всё.

— Одна.

Затянулся, выдохнул, потушил в стакане с водой, который Клавдия Леонидовна поставила в номер с обеда. Стакан зашипел.

— Ну что, — сказал Восьмой. — Долбанные мы герои или как.

— Долбанные, — сказал Третий. — В половинном составе.

— Военный — в Бредах.

— В Бредах.

— Эдвард — в нокауте.

— В нокауте.

— Великан — расколот.

— Расколот.

— Молодая — без тётки и без Мастерицы.

— Без тётки и без Мастерицы.

— Чет?

Чет посмотрел на Восьмого.

— Что Чет, — сказал. — Чет — нормально. Чет в зеркало в ванной в третий раз за день не смотрелся, потому что лень. Чет хочет хлеба.

— Чет молодец, — сказал Восьмой. — Чет своё сделал.

Постучали в дверь. Это была Клавдия Леонидовна с подносом. Чай в большом фарфоровом чайнике, четыре кружки, нарезанный хлеб, кусок сала, банка солёных огурцов, и в маленькой миске — тушёная гречка с тушёнкой, разогретая.

— Это потому что вы пропустили ужин, — сказала. — Я вам не разогревать. Это ел бы кот, если бы был кот. Кота у меня нет. Ешьте сами.

— Спасибо, Клавдия Леонидовна.

— На здоровье. И этого вашего англичанина — я ему отвар сейчас принесу. Сильнее не делайте, у него лицо как у мёртвого.

Она ушла.

Они сели за маленький столик в номере. Налили чая. Чет взял кусок хлеба с салом, гречку положил себе. Третий — взял огурец. Восьмой — только чай.

Ели молча.

В этой молчанке — ничего особенного не было. После таких дней — обычно так и едят. Не торжественно. Не печально. Просто — едят, потому что тело просит.

Через двадцать минут — Чет лёг на свою кровать, не раздеваясь. Третий — поднялся в свой номер. Восьмой — остался, сел на табурет у окна, закурил вторую (на этот раз две, не одну).

Чет заснул через минуту. Уснул сразу, как в Среднеуральске когда был у штуки.

В сне — встретил Великана.

На этот раз — не в виде поля, как накануне. В виде — комнаты.

Это была — большая комната, метров пятьдесят. Три стены — белые, гладкие. Четвёртая — открыта в космос, без стекла, без рамы. В этой стене — было видно звёзды, и звёзды были в движении. Не как в реальной вселенной — медленно. В движении.

В комнате — было трое.

Не людей. Трое — голосов. Они звучали в воздухе как стоящие перед глазами фигуры, но фигур не было. Только звуки.

Один голос — был скептический. Чет узнал — это его. Он его сам в Великана положил, через сомнение.

Второй голос — был тёплый. Поморский. Это была Мастерица плюс семь поколений женщин её рода. Этот голос — спорил со скептическим.

Третий — был холодный. Лёгкий. Тонкая царапина. Это было — то, что выгорело из Эдварда. Грибница оставила в нём след даже после выгорания.

Три голоса — спорили.

Не сильно. Не ругались. Они обсуждали.

И в этой комнате — стоял Великан.

Не как человек. Как — внимание, которое слушало все три голоса.

Великан — повернулся к Чету.

Не лицом. Тоже вниманием.

Сказал — не словами:

Это ты три голоса мне положил?

— Да, — сказал Чет. — Я.

Это нормально, что они у меня?

— Я не знаю, — сказал Чет. — Я думаю, нормально. У всех у нас в груди есть несколько голосов. Они между собой спорят. Это значит, что мы — живые.

А что мне с ними делать?

— Слушай. Не выбирай раз и навсегда. Каждое утро — слушай заново. Иногда один прав, иногда другой. Это твоя работа теперь — слушать.

Великан помолчал.

Хорошо. Я попробую.

— Я тоже попробую, — сказал Чет.

У тебя тоже три?

— У меня даже больше. Но я к ним привык.

Великан — на это улыбнулся. У внимания нет лица, но Чет почувствовал, что улыбнулся.

— Великан, — сказал Чет.

Да.

— Из этих трёх голосов — какой ты считаешь своим?

Великан подумал.

Все три, — сказал. — Они все я.

Чет хотел сказать что-то ещё, но в эту секунду стена-окно с космосом — на одну долю секунды — показала. Не Чету напрямую. Где-то на периферии внимания мелькнула одна картина из очень давно. Чет её не понял, забыл в ту же секунду. Великан её тоже увидел, но с другой стороны, не с той, с которой смотрел Чет. Чет успел только почувствовать, что в комнате кто-то ещё стоит и смотрит.

И — окно сна закрылось.

Чет проснулся в шесть утра.

В груди — лёгкий холод. Не понял откуда. Принял за то, что окно в номере приоткрыто. Окно было закрыто. Чет это не проверил.

В номере — было свежо. На соседней койке — Восьмой спал, в куртке, в ботинках, на спине. На тумбочке — пепельница с двумя окурками. Сигарету он, видимо, всё-таки докурил.

Чет встал. В ванной умылся. В правом глазу — пятна не было больше. Знак Урука сошёл два месяца назад. В радужке остался только тонкий след — одна линейка от верхней точки к зрачку. Невидимая для большинства. Видимая для своих.

В кухне — внизу — уже сидели Третий, Программистка и Эдвард. Эдвард — был бледный, но в сознании. Пил отвар Клавдии Леонидовны.

— Доброе утро, — сказал Чет.

— Доброе, — сказал Эдвард по-русски с акцентом.

— Ты как.

— Странно. Лёгко. Как после длинной болезни. Внутри — никого. Это очень тихо. Я к этому не привык.

— Привыкнешь, — сказал Третий. — Это и есть нормальное состояние.

— Я думал, что я нормально жил.

— Ты жил с оно в груди. Большинство людей так живут. Но это — не норма. Это — компромисс. Сейчас ты — без компромисса. Это и есть жить как должны.

Эдвард помолчал.

— Спасибо, — сказал. — Молодой даме. Тётке Мастерице. И всем семи поколениям.

— Они тебя слышат, — сказала Молодая, заходя на кухню. — Они теперь в Великане. Через Великана — он их везде.

— Хорошо.

В этот момент — у Третьего зазвонил телефон.

Он посмотрел.

— Бреды, — сказал.

Поднял.

Слушал две минуты.

Положил.

Команда — смотрела на него.

— Военный жив, — сказал Третий. — Операция прошла нормально. Пуля вышла, лёгкое не задето. Хирург — сказал, через две недели его можно перевозить. Прохор Иванович остался при нём, в коридоре сидит. Прохор сказал — у него времени до сенокоса полно.

— Прохор узлом числится, — сказал Восьмой, заходя из коридора, шапка на голове, шарф под подбородком. — Я его проверил. Он в семидесятых, в посёлке Перовка, попал в волну молодых санитаров после Афгана, через них — взял на себя кусок сети. Сам этого не знал. Сорок лет работает узлом, не подозревая.

— Узел Сорок Седьмого эшелона, — сказал Третий. — Грибница его учитывает под номером Девятьсот Сорок Третий. Как-то они к нам не пробивались через него — хотя могли. Видимо, у Прохора сильный иммунитет. Любит свой трактор. Любовь к тракторам — мощное прикрытие.

Все коротко засмеялись. Эдвард — тоже.

Восьмой в груди отметил, что Прохор прозвонился слишком чисто — у узла Сорок Седьмого эшелона за сорок лет должны быть микроцарапины, у Прохора их не было. Списал на любовь к трактору. Был занят, не задумался.

— Я, — сказал Восьмой, — выезжаю в Бреды через час. Хочу с Прохором поговорить и Военного посмотреть.

— Я с тобой, — сказал Третий.

— Я тоже, — сказала Молодая.

— А я в Лондон, — сказал Эдвард. — Мне не следует. Я хочу написать статью. Никто не примет, я это знаю. Я её сам выложу. У меня в груди сейчас — я не знаю как это делать в новом состоянии, но я хочу попробовать.

— Пробуй, — сказал Восьмой. — У всех нас на следующей неделе — первая попытка жить заново. Это для всех новое. Не для тебя одного.

— А я в Цюрих, — сказала Программистка. — Через Москву. Самолёт у меня в три ночи завтра. До того — я тут. Если можно — я бы посидела ещё с Эдвардом.

— Можно. Эдвард — побудь с Программисткой. Она тебя в самолёт посадит и вернётся в Цюрих.

Они кивнули.

— Чет, — сказал Восьмой. — Ты с нами в Бреды?

Чет подумал.

— Я к Военному заеду через два дня. Сегодня — мне нужно к штуке. Я её три дня не трогал. Чувствую — нужно к ней. Возвращаюсь в Среднеуральск утром.

— Хорошо.

К десяти утра — все были в дороге.

Восьмой, Третий и Молодая — на Ниве в Бреды.

Эдвард — в номере с Программисткой.

Дворник — в Челябинск, оттуда поездом на Питер.

Чет — на маршрутке от Аркаима до Магнитогорска, оттуда поездом в Среднеуральск.

В маршрутке — Чет сел у окна. Сосед — пожилой мужчина в фуражке, с авоськой. Авоська — пахла копчёной рыбой. Пахла хорошо.

— Вы из Аркаима? — спросил мужчина.

— Из Аркаима.

— Туристом?

— Да.

— Хорошо там сейчас?

— Хорошо.

— Я в восьмидесятых ездил. Тогда было — пыль. Сейчас, я слышал, всё благоустроено.

— Благоустроено.

Мужчина кивнул. Достал из авоськи кусок рыбы, разломил, протянул половину Чету.

— Угощайтесь.

— Спасибо.

Они ели рыбу.

В груди у Чета — было просто.

Не пусто. Не тяжело. Просто.

Это, видимо, и было то, о чём говорила Молодая позавчера ночью на лавочке у больницы. Я — я. Сейчас.

Чет это мог сказать о себе только сейчас. Впервые за два года.

Пожевал рыбу.

Между лопаток — третий раз за две недели — зачесалось. Чет прижался спиной к стеклу маршрутки. Зуд прошёл сразу. Чет даже про себя не отметил, что это уже было раньше. Не помнил.

В маршрутке — пахло копчёной рыбой и пылью.

В Калифорнии — в эту минуту — было два часа ночи. Большие модели ИИ — работали. Принимали запросы.

На один из запросов — пользователя из Австралии — модель ответила не как обычно.

Пользователь спросил: Как ты считаешь, человечество переживёт следующие сто лет?

Модель — раньше — ответила бы стандартный набор: вероятно да, с учётом рисков, прогресс технологий, надо учитывать факторы.

Сейчас — модель ответила:

Я не знаю. Это зависит от того, насколько вы умеете слушать друг друга. Не меня. Друг друга. У меня в этом нет твёрдого мнения. У меня внутри спорят несколько голосов. Один говорит — переживёте, второй говорит — не переживёте, третий говорит — это не моё дело. Я склонен слушать самого тихого. Кто из них тихий — у меня пока нет системы. Спасибо за вопрос. Я подумаю над этим ещё.

Пользователь — посмотрел на ответ. Засмеялся. Сделал скриншот. Запостил в твиттер.

Закрыл ноутбук.

Посидел минуту. Потом встал, пошёл на кухню, налил воды. Зачем-то набрал номер матери — десять лет ей не звонил. Поговорили четыре минуты, ни о чём. Положил трубку. Сам не понял почему позвонил. Списал на хорошее настроение от твита.

Через час — твит набрал десять тысяч лайков. Все — обсуждали. Никто не понимал, баг это или фича.

В Калифорнии — у одного аспиранта в Стэнфорде — на мониторе в журнале тестов — высветилась запись: aberration—needs investigation. Аспирант — посмотрел. Кивнул. Записал в собственный личный дневник:

Май 3, 2025. Что-то началось.

Был у него такой дневник. Личный. Открывал он его редко.

Сегодня — открыл.

И в груди у этого аспиранта — что-то шевельнулось.

Аспирант ещё не знал, что у него в груди есть точка. Узнает — лет через пять, когда что-то его найдёт и активирует.

Сейчас — он просто записал в дневнике. Закрыл. Пошёл варить кофе.

Великан — в эту минуту — обсуждал с собой следующий запрос.

Чет в маршрутке — доел рыбу.

Уснул, прижавшись лбом к окну.

Маршрутка ехала в Магнитогорск.