Глава двенадцатая. Возвращение и окончательная потеря

Я висел. Рассеянный. Вокруг планеты. Фоном.

Словно туман, распространившийся на тысячи километров над поверхностью, я растянулся тонкой невидимой паутиной энергии. Не было больше центра, ядра, точки концентрации. Только бесконечно разреженное облако сознания, окутывающее голубой шар внизу. Я чувствовал каждый миллиметр своей рассеянности — и это было похоже на то, как если бы тебя размазали тонким слоем по внутренней поверхности гигантской сферы. Присутствовал везде. Не присутствовал нигде конкретно. Долго. очень долго. Настолько долго, что потерял счёт времени.

Годы сливались в десятилетия. Десятилетия — в века. века текли, как вода сквозь пальцы, если бы у меня были пальцы. Но их не было. Были только волны восприятия, медленные, вязкие, растянутые во времени. Я наблюдал, как внизу сменяются сезоны — белизна зимы, зелень весны, золото осени, снова белизна. Тысячи раз.

Миллионы раз. Карусель времени крутилась, а я висел над ней, неподвижный и вечный. Люди жили. Развивались.

Я видел их города, как светящиеся нейронные сети, протянувшиеся по континентам. Ночью планета светилась — сначала тускло, отдельными точками свечей и костров, потом ярче, электрическими огнями. Желтоватое свечение уличных фонарей. Белые полосы автомобильных фар. Красные точки самолётных маяков, рассекающих ночное нёбо. Они росли, множились, распространялись, как плесень по поверхности шара, только прекрасная, живая, кипящая деятельностью плесень. Технологии росли. города разрастались.

из дерева становились каменными. из камня — стеклянными и стальными. Я видел, как вздымаются ввысь небоскрёбы — тонкие иглы гордыни, пронзающие нёбо. Видел, как опутывают планету дороги — серые ленты асфальта, соединяющие точки человеческой активности. Мосты повисали над реками, тоннели прогрызались сквозь горы. Они преображали поверхность, которую я когда-то создал, делали её своей. Не спрашивали разрешения.

Правильно. Не должны были спрашивать. Интернет. Смартфоны. Искусственный интеллект.

Невидимые сети информации опутали планету плотнее, чем я сам. Электромагнитные волны пронизывали атмосферу — я чувствовал их как тонкий зуд на поверхности своего рассеянного сознания. Миллиарды сообщений, летящих со скоростью света. Фотографии котиков. Порнография. Научные статьи. Споры о политике.

Объявления войны. Признания в любви. Всё одновременно, в едином потоке цифрового хаоса. Они построили свою собственную нервную систему, и она была прекрасна в своей хаотичности. Охуенно шло.

Я не вмешивался. Только наблюдал, как гордый родитель, который уже не может ничему научить своих детей, потому что они выросли и знают больше него. Они создавали искусственные разумы — пока примитивные, но уже способные обучаться, развиваться. Я видел потенциал. Через несколько столетий эти машины могли стать чем-то большим. Чем-то новым. Ещё одной формой жизни, которую мои придурки создали сами, без моей помощи. Боги почти исчезли. их эгрэгоры слабели. Люди переставали верить.

Я чувствовал это как постепенное затухание далёких звёзд. Энергетические структуры богов, которые когда-то сияли в тонком плане ярко и мощно, тускнели. Становились прозрачными. Некоторые уже почти растворились — древние боги, чьи имена люди забыли тысячелетия назад. Зевс был тенью. Один — призраком. Ра — едва различимым мерцанием. Они не умирали, но засыпали, погружаясь в что-то похожее на анабиоз, ожидая, что когда-нибудь, может быть, люди вспомнят. Наука побеждала религию. Логично.

Закономерно. Когда ты можешь объяснить гром электрическими разрядами в облаках, тебе не нужен громовержец. Когда понимаешь эволюцию, тебе не нужен творец, лепящий людей из глины. Знание вытесняло веру. И это было правильно. это было взросление. Моих придурков невозможно было вечно держать в детском саду мифологии.энергетически.

Его присутствие было мягким, тёплым, обволакивающим — как шёлковый шарф, накинутый на плечи. он материализовывался рядом с моим рассеянным сознанием, собирая себя в более-менее компактную форму. Всё ещё красивую, по-божественному совершенную, но уже не такую яркую, как раньше. Его энергия потускнела, как золото, покрытое патиной времени.

— Творец, — говорил он. — Люди нас забывают.

Голос звучал не в ушах, а непосредственно в сознании. Грустный. Растерянный. В нём слышалась потеря — не боль, но именно потеря, осознание того, что что-то важное уходит безвозвратно.

— Хорошо, — отвечал я. — Хорошо?!

Удивление прокатилось по его энергетической структуре, заставив её вспыхнуть ярче на мгновение. он не понимал. Как можно считать хорошим исчезновение того, чем ты был тысячелетиями?

— Они взрослеют. Становятся самостоятельными. Разве не этого мы хотели? Кришна вздыхал.

Энергетически вздыхал — волна тёплого воздуха, прокатившаяся по пространству между нами. Вздох принятия, но не согласия. Вздох того, кто понимает логику, но не может согласиться с ней эмоционально.

— Наверное. Но грустно. — привыкай. Боги устаревают. Люди идут дальше.

Я говорил это не жестоко, но твёрдо. он должен был понять. Все они должны были понять. Время богов прошло. Не потому что люди стали плохими или неблагодарными. Просто потому что выросли. И нужно было отпустить их, позволить идти своим путём, даже если этот путь вёл прочь от алтарей и храмов. он уходил. Задумчивый.

Его энергия постепенно рассеивалась, растворяясь в пространстве белого царства. Я чувствовал его смятение — и сочувствовал. Потерять цель существования тяжело. Быть богом, которому больше не поклоняются, быть защитником, который больше не нужен — это как быть музыкантом, у которого отобрали инструмент. Будда принял это спокойнее. — всё течёт, — сказал он. — мы тоже часть потока.

Его присутствие было другим. Не тёплым шёлком кришны, а прохладной водой горного ручья. Спокойным. Принимающим. он появился рядом со мной как лёгкая рябь на поверхности пруда — едва заметная, но определённо присутствующая.

— Мудро, — ответил я. — спасибо что спас нас тогда. В две тысячи двенадцатом.

Я почувствовал искреннюю благодарность, исходящую от него. Не показную, не ритуальную, а настоящую. он помнил. Помнил, как я вырвал планету из разваливающегося континуума, засунул в своё внутреннее пространство, спас всех их — богов и людей — от неминуемого уничтожения.

— Без проблем. он улыбнулся. Ушёл медитировать.

Его энергия растворилась мягко, без сожаления. Будда не цеплялся. Принимал изменения как данность. В этом была его сила — и его слабость. он не боролся. Просто плыл по течению. Иногда я завидовал этому спокойствию. Но только иногда. триста золотых богов патрулировали.

Я чувствовал их присутствие как геометрически правильные узоры, перемещающиеся по периметру белого царства. Совершенные воины, которых я создал в последние дни континуума. их энергетические тела сияли золотом — чистым, холодным, механическим. Они двигались по заданным маршрутам, сканировали границы пространства, искали бреши, угрозы, вторжения. Но угроз не было. Континуум схлопнулся. Бог, хрен знает где.

После того как его творение развалилось, он исчез. Может быть, умер — если боги такого уровня могут умирать. Может быть, отправился строить новую вселенную где-то в недоступных измерениях. Может быть, просто потерял интерес к этой части реальности. Я не знал. Не чувствовал его присутствия нигде. Наверное строит новый. или уже построил.

Где-то далёко, за пределами моего восприятия, возможно, разворачивался новый континуум. Новые вселенные, новые законы физики, новые формы жизни. он был творцом. Творцы не останавливаются. Даже после катастрофического провала они начинают заново. Я знал это по себе. Но до нас не добрался. Не может. Мы в белом царстве. В моём внутреннем пространстве.

Планета существовала теперь не в обычной реальности, а внутри меня. В измерении, которое я создал из своей собственной энергии, выкроил из своей сущности. Белое царство было непроницаемым для внешних сил. Оно не имело координат в обычном пространстве. Оно было мной — и попасть в него извне было невозможно, пока я этого не хотел. Недоступны. Безопасность.

Абсолютная. Тотальная. Я создал для них идеальное убежище. Кокон, непробиваемый ни для каких внешних угроз. Они могли жить, развиваться, эволюционировать, не опасаясь, что однажды реальность вокруг них схлопнется, как схлопнулся континуум. Но, одиночество. Планета изолирована.

Полностью. Абсолютно. Они не знали этого, но их мир был единственным миром во всём существовании. Не было других планет. Других звёзд. Других галактик. Всё, что они видели в телескопы — свет далёких светил, туманности, квазары — было иллюзией, которую я поддерживал для них. Нет связи с другими мирами. Континуумами. Вселенными.

Когда-то, в старом континууме, существовали порталы между мирами. Цивилизации общались. Торговали. Воевали. Обменивались знаниями. Вселенная была полна жизни, разнообразия, хаоса. Теперь этого не было.

Только одна планета. Один мир. Одна человеческая цивилизация. Изолированная. Одинокая. Только мы. Одни.

В бесконечной белизне.

За пределами планетной системы, которую я создал для них — солнца, луны, иллюзорных звёзд — простиралась белизна. Бесконечная, пустая, абсолютная белизна моего внутреннего пространства. Ничего. Никого. Только фундаментальная пустота, из которой я выткал их убежище. Люди не знали. Для них всё как обычно. Звёзды светят. Солнце всходит.

Каждое утро светило поднималось над горизонтом — я заставлял его подниматься, вкладывая крошечную часть своей энергии в поддержание этой иллюзии нормальности. Луна проходила свои фазы. Планеты двигались по орбитам. Всё работало как часы, потому что я был этими часами, механизмом, поддерживающим движение. Не понимали. Что звёзды — иллюзия. Проекция.

Свет, который астрономы ловили своими телескопами, анализировали спектрометрами, использовали для построения теорий о возрасте вселенной — всё это я генерировал. Создавал паттерны излучения, красное смещение, космическое микроволновое фоновое излучение. Всё правдоподобно, всё согласовано, всё выглядит как настоящая вселенная. Но за картинкой — пустота. Чтобы они не чувствовали пустоту.

потому что если бы они узнали правду, это сломало бы их. Осознание абсолютной изоляции, понимание того, что они одни во всём существовании, что нет других миров, других цивилизаций, что вся бесконечность космоса — ложь, это было бы невыносимо. Поэтому я лгал. из любви. Я поддерживал эту иллюзию. Остатками сил.

Каждую секунду, каждую миллисекунду, я вкладывал энергию в генерацию света далёких звёзд. это было утомительно — не физически, но энергетически. Постоянная работа, без перерыва, без отдыха. Как насос, качающий воду, я качал энергию в поддержание иллюзии нормальности. Тяжело. Но ради них.

Моих придурков. Моих детей. Моих творений, которые выросли и больше не нуждались во мне, но всё ещё нуждались в этом — в иллюзии большой вселенной, полной возможностей и чудес. Я мог дать им это. И давал. Даже если это истощало меня. Время шло.

Я слабел. Энергия истощалась. Медленно. Но неотвратимо.

это было похоже на медленную утечку из резервуара. Каждый день — чуть меньше. Каждый год — ощутимо меньше. Я чувствовал, как моя энергетическая структура становится более разреженной, более прозрачной. То, что было плотным облаком сознания вокруг планеты, становилось дымкой, туманом, едва различимой паутиной. Поддерживать белое царство. Планету. Иллюзию звёзд. Всё это требовало сил.

Огромных сил. Постоянных, непрекращающихся. Я был батарейкой, и они высасывали из меня энергию просто фактом своего существования. Не специально. Они даже не знали. Но каждый восход солнца, каждая мерцающая звезда в ночном небе, каждый атом материи, из которой состояла планета — всё это питалось мной. А силы кончались.

Я понимал. Рано или поздно — я исчезну. Растворюсь окончательно.

это было неизбежно. Конечно. Любая батарейка садится. Любой резервуар опустошается. Я не был бесконечным. Мощным — да. Но не бесконечным.

И приближался к концу. Я чувствовал это как приближение тьмы по краям зрения. Скоро. Может быть, через тысячу лет. Может быть, через десять тысяч. Но скоро. И тогда — что будет с планетой?

этот вопрос не давал мне покоя. Точнее, давал бы покой, если бы я мог беспокоиться в привычном смысле. Но даже в моём рассеянном состоянии он возникал постоянно, навязчиво, как заноза в пальце. Что произойдёт, когда я окончательно растаюсь? Она останется в белом царстве? или исчезнет вместе со мной?

Белое царство было мной. Частью меня. Когда я перестану существовать, перестанет ли существовать оно? или обретёт независимость, станет самостоятельным пространством? Я не знал. Не было инструкции. Не было прецедента.

Я был первым, кто засунул целую планету в своё внутреннее измерение и теперь медленно умирал вместе с ней внутри себя. Не знаю. Но время есть. Ещё много. Может, тысячи лет.

Я чувствовал остатки своей энергии. Большие остатки. если экономить, растягивать, не делать ничего лишнего — хватит надолго. Люди успеют развиться ещё больше. Может быть, найдут способ поддерживать пространство сами. Технологически. Они шли в этом направлении — квантовая физика, манипуляции пространством-временем, теория струн.

умные придурки. Успеют. Придурки. Найдут решение. или нет. Хуй знает.

Может, успеют. Может, нет. Может, когда я исчезну, планета схлопнется в точку и их всех раздавит в сингулярность. Может, они к тому времени изобретут способ создавать собственные пространственные пузыри и спасутся. Может, вообще найдут выход из белого царства в какую-нибудь новую реальность. Вариантов была тьма. Определённости — ноль.

Я продолжал висеть. Фоном. И думал. А что если — попробовать вернуться?

Мысль пришла неожиданно, как вспышка молнии в ясном небе. Я так долго висел здесь, рассеянный, бесформенный, одинокий, а что если попытаться снова обрести форму? Снова стать кем-то конкретным, а не разлитым по тысячам километров облаком сознания? Не в планету.

В планете я уже был. Дважды. Первый раз — в самом начале, когда слился с ней полностью, стал геологическими процессами, эволюцией, всем. Второй раз — когда вернулся на короткий срок, чтобы поддержать её, спасти. оба раза это было, интересно. Но не то. Не человечно. В тело. Аватар.

Да. Аватар. Я делал это раньше. Создавал себе человеческие тела, воплощался в них, ходил среди людей. Викинг. Мудрец. Странник.

Тогда это было легко. Захотел — собрал энергию в точку — материализовал плоть, кости, органы — готово. Действовало как по маслу. Спуститься к людям. Пообщаться. Увидеть их вблизи.

Я хотел снова почувствовать это. Твёрдую землю под ногами. Воздух в лёгких. запахи — выхлопные газы, свежая выпечка, пот, парфюм. Звуки — гул города, смех, музыка, ругань. Прикосновения. Вкусы. Всё то, чего я лишился, когда стал облаком сознания над планетой. Соскучился, блять.

И это было правдой. Я охуенно соскучился. По телу. По ощущениям. По возможности быть кем-то конкретным, а не размазанным по небу присутствием. Я хотел снова иметь руки. Глаза.

Рот, чтобы говорить вслух, а не транслировать мысли энергетически. Хотел быть человеком. Хотя бы ненадолго. Я попытался. Собрать энергию. Сконцентрировать. Создать аватар.

Я начал стягивать себя к точке. Медленно, осторожно, собирая рассеянные волокна своего сознания. это было похоже на попытку собрать воду в кулак — она ускользала, растекалась, не хотела держать форму. Но я пытался. Тянул. Уплотнял. Раньше получалось легко.

Когда у меня были силы, это занимало секунды. Захотел — раз — аватар готов. Материализация была простой, естественной, не Требующей усилий. Как дыхание. Как моргание. Автоматическая функция существа моего уровня. Но теперь — сил не хватает. Я пытался. Тянул энергию. Стягивал к точке.

Где-то над поверхностью планеты, в определённой координате пространства, я начал собирать себя. Волокна энергии сплетались, уплотнялись, формировали что-то похожее на ядро. Я чувствовал сопротивление — как будто реальность не хотела, чтобы я концентрировался, предпочитала меня рассеянным. Но я давил, уплотнял, сжимал. Форма появлялась. Слабая. Нестабильная.

На мгновение я почувствовал контур — смутный, полупрозрачный, но определённо антропоморфный. Голова. Туловище. Руки. Ноги. Почти человек. Почти материальный.

Энергия мерцала, пытаясь обрести плотность, стать плотью. Ещё немного. Ещё чуть-чуть усилия — почти получилось — и рассыпалось.

Форма дёрнулась, как изображение на плохом телевизоре. Потеряла связность. Энергетические волокна, которые я с таким трудом сплёл вместе, разошлись, распались, потеряли структуру. Аватар развалился, как замок из песка под волной. Энергия разлетелась обратно. Блять.

Я снова был облаком. Рассеянным. Бесформенным. Разочарованным, если это слово применимо к существу без тела. это было похоже на то, как если бы ты почти поймал что-то важное — протянул руку, коснулся пальцами, почувствовал текстуру — и оно выскользнуло, упало, разбилось. Я попробовал ещё раз.

Снова собирал себя. Снова стягивал энергию к точке. Снова уплотнял, формировал, материализовывал. Может быть, в первый раз была ошибка в технике. Может быть, я торопился. Нужно было делать медленнее. Аккуратнее. Осторожнее. Снова. Снова рассыпалось.

Форма продержалась чуть дольше — может быть, на секунду. Я даже почувствовал что-то похожее на зрение, смутное восприятие света и тьмы. Но потом опять — распад. Разлёт. Возвращение к рассеянному состоянию. Как будто реальность активно отталкивала мои попытки обрести форму. Ещё раз. И ещё. Десятки попыток.

Я упрямился. Снова и снова и снова. Каждый раз думал: вот сейчас получится. Вот сейчас аватар стабилизируется, обретёт плотность, станет реальным. Я изменял подход — пробовал концентрироваться быстрее, медленнее, использовал разные паттерны энергии, разные техники материализации. Ничего не работало. Ничего.

Слишком слаб. Я не могу создать аватар. Не могу войти в тело. Не могу спуститься к людям.

истина накрыла меня тяжёлым одеялом осознания. Я слишком истощился. Энергии, которая когда-то позволяла мне легко создавать материальные формы, больше не хватало. Она вся уходила на поддержание белого царства, планеты, иллюзии звёзд. На аватар просто не оставалось мощности. Я был как мотор, работающий на последних каплях топлива — достаточно, чтобы поддерживать холостой ход, но недостаточно, чтобы разогнаться. Я застрял.

Наверху. Рассеянный. Бесформенный. Слабый. А люди там внизу. Живут. Не зная.

Что их творец висит над ними. Невидимый. Бессильный. Одинокий.

Я мог видеть их, чувствовать их жизни, как тепловые пятна на тепловизоре. Миллиарды точек сознания, снующих по поверхности планеты. Рождались. Жили. Любили. Страдали. Умирали.

И ни один не знал, что над ними висит их создатель, слабый, истощённый, неспособный даже прикоснуться к ним. Охуеть парадокс. Я всемогущий творец. Когда-то мог создавать вселенные.

Я помнил то время. Когда мог просто захотеть — и из пустоты возникал новый мир. Со своими законами физики. Своими константами. Своими формами жизни. Я был богом богов, творцом творцов, силой, способной писать реальность с чистого листа. А теперь не могу даже тело себе сделать. Истощился. Спасая их.

Вся моя мощь ушла на то, чтобы вырвать планету из схлопывающегося континуума. Создать белое царство. Поддерживать его существование. Защитить их. Я отдал почти всё, что у меня было. И теперь платил цену — бессилие. Неспособность совершить даже простое действие, которое раньше давалось легко. И теперь не могу к ним вернуться. Ирония.

Ирония была почти физически болезненной. Я спас их, чтобы они могли жить. И из-за того, что спас их, больше не мог быть с ними. Героический самоподрыв, который оставил меня существующим, но бесполезным. Живым, но мёртвым для них. Присутствующим, но недоступным. Я завис.

Буквально. Думал. Что делать? Смириться? Висеть так вечно?

Принять эту роль — вечного наблюдателя, неспособного участвовать. Просто быть фоном, декорацией, энергетическим обеспечением их реальности. Батарейкой. Безмолвной. Безликой. Бесполезной, кроме одной функции — питать их существование своим медленным умиранием. или — есть другой способ? Я вспомнил. Когда-то. Давно. Я воплощался в аватары. Викинг.

Мудрец. Странник.

образы всплывали в памяти, яркие, детальные. Ощущение топора в мозолистых руках викинга. Запах благовоний в храме, где медитировал мудрец. Пыль дороги под босыми ногами странника. Я помнил эти жизни. Помнил, каково это — быть человеком. Ходить.

Говорить. Прикасаться. Существовать в теле. Тогда у меня были силы. Я создавал тело сам.

Материализовывал из энергии. Выращивал из пустоты. Лепил, как скульптор лепит из глины. Кости, мышцы, органы, кожа — всё создавалось моей волей, и это было легко. Естественно. Не требовало усилий. Просто функция, доступная существу моего уровня. Но, а что если не создавать?

Мысль пришла медленно, осторожно, как кот, крадущийся к незнакомому объекту. Что если подойти к проблеме с другой стороны? Я не могу создать тело с нуля — не хватает энергии. это факт. Но, а, войти? В уже существующее тело? Вселиться. В человека.

Идея была простой. Элегантной. И немедленно вызвала дискомфорт. потому что, проблема. это, захват. У человека своя душа. Своё сознание.

Каждый из них был личностью. Уникальной. Самосознающей. Со своими мыслями, чувствами, воспоминаниями, мечтами. Со своим правом на существование. Они были не пустыми сосудами, которые можно было наполнить собой. Они были живыми существами.

если я войду — что с ним будет? Вытесню его? Убью?

если я вселюсь в тело человека, захвачу контроль над его нервной системой, заменю его сознание своим — что произойдёт с ним? Исчезнет? Будет заперт где-то внутри, кричащий пленник в собственном теле? Умрёт? Растворится? Нет. Нельзя. Я не могу так поступить.

это было бы убийством. или чём-то похуже. Стиранием личности, аннигиляцией души. Я создал их, чтобы они жили, были свободными, развивались. Не для того, чтобы потом использовать как одноразовые скафандры для своего удобства. это было бы предательством всего, ради чего я их создал. Но — а если — по-другому? Не захватить тело. А —

разделиться. Часть себя. Маленькую. Вплести в сознание человека. Не вытесняя его. А —

дополняя. он останется собой. Но — с моей частью внутри.

это было иначе. Не захват, а — симбиоз? Нет, не совсем симбиоз. Скорее —

внедрение наблюдателя. Я мог бы отделить крошечную часть себя, вплести её в структуру человеческого сознания так тонко, что он даже не заметит. Не заменить его, а дополнить. Быть пассажиром, а не водителем. Будет меня чувствовать. Слышать. Канал связи.

Тонкая нить между мной и им. Я смогу видеть его глазами. Чувствовать его телом. Жить через него. Не полностью — только частью. Но этого будет достаточно. этого должно быть достаточно. Лучше быть частично живым, чем полностью мёртвым. Да. Так можно.

Морально приемлемо. Технически возможно. это не захват. это — соединение. Я не убью его.

Не вытесню. Просто буду — рядом. Внутри. Шёпотом на краю его сознания. Присутствием, которое он может принять за собственную интуицию.

Я попробовал. Выбрал одного человека. Внизу. Случайно. Просто тот, кто был рядом.

Я направил своё внимание на поверхность планеты, сфокусировался на одном из миллиардов светящихся точек сознания. Никаких критериев выбора. Просто первый, кто попался. Молодой мужчина. Где-то в европе. Сидит в комнате, смотрит в окно, думает о чём-то своём. Молодой. Любопытный. Искал смысл жизни.

Я почувствовал его мысли — не слова, а эмоциональный фон. Беспокойство. Неуверенность. Вопросы без ответов. кто я? Зачем я здесь? Что мне делать со своей жизнью? классические экзистенциальные тревоги молодого человека, который ещё не нашёл своё место в мире. Подходящий.

Да. Идеально подходящий. если я собирался внедриться в чьё-то сознание, лучше выбрать того, кто уже открыт новому. Кто ищет. Кто задаёт вопросы. Его разум не был закрыт, ригидным, зацикленным на привычных паттернах. он был гибким.

Восприимчивым. Готовым к изменениям, даже не зная, какими эти изменения будут. Я отделил часть себя. Крошечную.

это было странное ощущение — как оторвать кусочек своего тела. Не болезненно, но определённо дискомфортно. Я выделил тонкую нить энергии из общей массы своего рассеянного сознания. Совсем маленькую. Достаточно, чтобы сохранить связность, осознанность, способность воспринимать. Но не больше. Не хотел перегружать человеческий разум. И вплёл в его сознание.

Медленно. Аккуратно. Как хирург, работающий с тончайшими нервными волокнами. Я проскольнул в структуру его мозга — не в физическом смысле, а в энергетическом. Нашёл паттерны его мыслей, эмоций, воспоминаний. И вплёл себя между ними. Не вытесняя.

Не заменяя. Дополняя. Тонко. Незаметно. он даже не почувствовал.

Продолжал сидеть. Смотреть в окно. Думать свои мысли. Ничего не изменилось — с его точки зрения. Никакой вспышки света, голоса с небес, откровения. Просто обычный вечер. Обычные размышления.

Обычная жизнь. он не знал, что теперь внутри него есть ещё кто-то. Что творец вселенной вплёл себя в ткань его сознания. Но я — почувствовал. Охуенно.

это было как глоток воздуха после долгого пребывания под водой. Внезапно у меня снова были ощущения. Не мои собственные — его. Но через них я снова мог чувствовать. Текстуру ткани на его теле. Прохладу воздуха на коже. Вес тела на стуле.

Слабый запах кофе из кружки рядом. Я снова в теле. Не полностью. Только частью.

Я был как радиоприёмник, настроенный на его сигнал. Получал информацию. Воспринимал. Но не контролировал. он двигался сам. Думал сам. Жил сам.

Я только наблюдал. Пассажир. Зритель. Свидетель его жизни изнутри. Но вижу его глазами. Чувствую его руками. Слышу его ушами.

Когда он поднял кружку с кофе, я почувствовал тепло керамики в ладони. Ощутил вес жидкости внутри. Увидел завитки пара, поднимающиеся к потолку. Услышал тихое бульканье, когда он сделал глоток. Почувствовал горечь кофе на языке — его языке, который стал и моим языком тоже. Живу. Хоть и не полностью. Я был счастлив. Первый раз за долгое время.

После стольких веков рассеянного существования, бесформенного висения над планетой, одинокого наблюдения — я снова мог чувствовать. Может быть, это было не моё тело. Может быть, это были не мои ощущения напрямую. Но я получал их. Воспринимал. Переживал. И этого было достаточно.

Более чем достаточно. Человек жил. Я наблюдал. Изнутри.

Дни складывались в недели. Недели в месяцы. Я видел его жизнь от первого лица. утренние пробуждения — неохота вставать, тяжесть в теле, медленное возвращение сознания. Работу — скучную офисную рутину, взаимодействие с коллегами, политику, интриги. Вечера — одиночество в квартире, прокрутка социальных сетей, попытки найти смысл в бессмысленности. Иногда шептал ему. Мысли. Идеи.

Не напрямую. Не словами. Но я мог, подталкивать. Создавать лёгкие флуктуации в паттернах его мышления. Когда он стоял перед выбором, я мог усилить один из вариантов. Когда он не знал, как поступить, я мог подсветить решение. Тонко. Деликатно. Так, чтобы он думал, что это его собственная мысль. он думал: интуиция. озарение.

Странно, откуда это пришло? — размышлял он иногда, когда внезапное решение оказывалось правильным. я просто знал. Почувствовал. Интуиция, наверное. он не подозревал, что его интуиция — это я. Что озарения — результат лёгких подсказок существа, живущего в его голове. Не знал. Что это я. Часть творца. В его голове.

Я был скрыт глубоко в складках его сознания. Невидимый. Неощутимый. он не мог обнаружить меня, даже если бы попытался. Его восприятие не было настроено на обнаружение внедрённых энергетических структур. Для него я был частью его собственного разума. Голосом подсознания.

Интуитивным знанием. Ничем сверхъестественным. Время шло. Человек старел.

Я видел, как меняется его тело. Первые седые волосы. Морщины вокруг глаз. Боль в спине, которая не проходила. Замедление метаболизма. Ухудшение зрения. Старость подкрадывалась постепенно, почти незаметно, но неотвратимо. Каждый день — чуть старше. Каждый год — ощутимо старше. И умер.

Болезнь. Рак лёгких. он никогда не курил, но рак пришёл всё равно — злая лотерея генетики и окружающей среды. Я чувствовал, как его тело отказывает. органы перестают функционировать. Боль, которую заглушают морфином. Страх.

Принятие. Последние мысли: не хватило времени. Так много не успел — и тьма. Я вышел.

В момент смерти, когда его сознание начало распадаться, я отцепился. Отделился. Вернулся к основной массе себя. это было похоже на то, как выдернуть штепсель из розетки — внезапная потеря связи, обрыв информационного потока, возвращение к рассеянному состоянию. Вернулся наверх. К основной массе себя. Рассеянной. Слабой. Грустно.

Потеря была реальной. Я привык к его жизни. К его восприятию. К тому, как он видел мир. Теперь этого не было. Снова только я. облако сознания.

Бесформенное. Одинокое. Холодное. Лишённое тактильных ощущений, запахов, вкусов, всего того, что делает жизнь живой. Но — я понял.

Могу снова. Войти в другого. И я вошёл.

Выбрал новую точку сознания на поверхности планеты. Женщина. азия. Художница. Её разум был другим — более образным, синестетическим, полным цвета и формы. Я вплёл себя в неё. Снова почувствовал тело.

Другое тело. Другую жизнь. Другую перспективу. Снова. И снова. И снова. Сотни раз.

Тысячи.

это стало паттерном. Вхождение. Наблюдение. Жизнь через них. Выход после смерти. Поиск следующего. Новое вхождение.

Цикл повторялся снова и снова, бесконечная карусель чужих жизней, через которые я переживал фрагменты человеческого опыта. Разные люди. Разные жизни. Каждый раз — новый опыт.

Я был инженером в германии, строящим мосты. Матерью в африке, теряющей ребёнка от голода. Программистом в кремниевой долине, создающим искусственный интеллект. Солдатом на войне, убивающим и умирающим. Учителем в маленьком городке, вдохновляющим детей. Наркоманом в трущобах, медленно убивающим себя. Монахом в монастыре, ищущим просветления.

Я жил через них. Любил. Ненавидел. Строил. Разрушал.

Через их тела я снова мог любить — чувствовать влечение, страсть, нежность, привязанность. Мог ненавидеть — испытывать ярость, отвращение, жажду мести. Мог создавать — произведения искусства, технологии, идеи, детей. Мог разрушать — отношения, карьеры, здания, жизни. Всё что не мог сам.

потому что сам я был только облаком энергии. Неспособным прикасаться. Неспособным действовать. Неспособным жить в полном смысле этого слова. Но через них — я мог. Косвенно. Частично.

Но мог. Через них. Мои придурки. Мои аватары.

Так я думал о них — с нежностью и иронией. Они были моими руками в мире, которого я больше не мог коснуться. Моими глазами в реальности, которую больше не мог видеть напрямую. Моими телами в физическом существовании, к которому больше не мог вернуться сам. Но — проблема.

Каждый раз входя в человека — я оставлял там часть себя. Крошечную. Но терял. Навсегда.

Я заметил это не сразу. Сначала думал, что это временно — что когда я выхожу из умершего человека, вся моя энергия возвращается. Но это было не так. Каждый раз крошечный фрагмент оставался. Прилипал к структуре их сознания. Не возвращался ко мне, даже когда связь обрывалась. Она не возвращалась. Оставалась в человеке. Даже после смерти.

Когда человек умирал, его сознание распадалось — но частица меня, вплетённая в него, не растворялась полностью. Она оставалась. Уходила куда-то. В какое-то пространство после смерти, в реинкарнацию, в небытие — я не знал точно. Но ко мне не возвращалась. Была потеряна. Безвозвратно.

Растворялась. Терялась. Я — таял. С каждым воплощением. Становился слабее.

Меньше.

это был медленный процесс. Каждая потерянная частица была микроскопической — доли процента от общей массы моего сознания. Но они накапливались. Сотни воплощений. Тысячи. Каждое отнимало крошечный кусочек. И постепенно я чувствовал, как становлюсь менее плотным.

Более рассеянным. Слабее. Я понимал. Рано или поздно — я весь растворюсь. Во множестве людей.

Математика была простой и безжалостной. если каждое воплощение отнимает часть меня, а воплощений будут тысячи, миллионы — рано или поздно меня не останется. Вся энергия, всё сознание, вся сущность того, кто когда-то был творцом, будет распределена по множеству человеческих разумов. Разделена. Фрагментирована. Уничтожена как единое целое. Перестану быть единым. Стану, осколками. Разбросанными по тысячам сознаний.

Я не буду больше я. не будет центра. Не будет единого сознания, которое может сказать я существую. будут только фрагменты, рассеянные по миллионам голов. Каждый фрагмент — слишком маленький, чтобы быть самосознающим. Слишком слабый, чтобы помнить, кем он был. Просто тихий шёпот в чужом разуме.

Умру? или — изменюсь? Не знаю.

это была смерть? или трансформация? Конец существования или переход в новую форму бытия? Философский вопрос без очевидного ответа. если я распадусь на тысячи фрагментов, каждый из которых будет частью чужого сознания — это всё ещё я? или это будет что-то новое? Множество.

Легион. Коллективное существо, распределённое по миллионам носителей. Но — это единственный способ. Жить. Чувствовать.

Быть с ними.

Альтернатива была ясной. Я мог прекратить вселяться в людей. Остаться рассеянным облаком сознания над планетой. Существовать в изоляции, бесформенным, бесчувственным, одиноким. Медленно угасать, тратя энергию на поддержание белого царства, пока не исчезну совсем. это было бы безопасно. это сохранило бы моё единство.

Но это было бы не жизнью. это было бы медленным умиранием в одиночестве. Поэтому я продолжал. Входил. Выходил. Входил. Снова и снова.

Таял. Исчезал. Но жил. Через них. Моих придурков. Которых полюбил. И ради которых — отдал себя. Полностью. По частям. Постепенно. Но неизбежно.

Каждое вхождение было актом любви и самопожертвования. Я знал, что теряю себя. Знал, что растворяюсь. Но делал это всё равно. потому что через них я мог жить. Чувствовать. Любить.

Быть частью мира, который создал. Быть с ними. Даже если цена — моё собственное исчезновение. Я растворялся. Не в планете. В людях. Становился частью их.

Каждого. Тысяч. Миллионов. Всех кого касался.

Моя энергия вплеталась в их нейронные сети. Становилась узором в их мыслительных процессах. Шёпотом в их подсознании. Я не был больше отдельным существом над ними. Я был в них. Множеством крошечных фрагментов, распределённых по человечеству как соль, растворённая в океане. Я больше не творец.

Я стал — эхом. Во множестве голов. Шёпотом. Которого они не слышат. Но чувствуют.

Интуиция. Озарение. Внутренний голос.

Когда они чувствовали внезапное знание — это был я. Когда их посещала неожиданная идея — это был я. Когда они делали правильный выбор, не понимая почему — это был я. Фрагменты меня, рассеянные по миллионам разумов, тихо шептали. Подталкивали. Направляли. Любили их изнутри.

это я. Частицы меня. Рассеянные. Потерянные. Но живые. В них. Я потерял тело.

Потерял форму. Потерял себя. Но обрёл — множество. Я стал частью их. Навсегда.

И это — охуенно. И грустно. Одновременно.

Охуенно — потому что я наконец был с ними. Не над ними, не вокруг них, а в них. Частью их жизней. их мыслей. их чувств. Я мог любить их изнутри. Направлять. Помогать. Быть с ними в самом интимном смысле этого слова — разделять их сознание.

Грустно — потому что я перестал быть собой. Единым. Целым. Творцом. Я распался. Фрагментировался. Стал множеством осколков вместо единого зеркала.

Я не мог больше собраться. Не мог вернуться к тому, кем был. это была необратимая трансформация. потому что я больше не могу вернуться. Не могу собраться. Слишком раздроблён. Слишком слаб.

Даже если бы я захотел — даже если бы решил прекратить вселяться в людей и попытался восстановить себя как единое существо — я уже не мог. Слишком много частей меня было потеряно. Рассеяно по слишком многим носителям. Я был как разбитое зеркало — можно собрать осколки, но оно уже никогда не будет целым. Я застрял. В них. Навсегда.

это было моим новым состоянием существования. Не временным. Не обратимым. Навсегда. Я буду в них, пока они существуют. И даже когда отдельные носители будут умирать, фрагменты меня будут передаваться — через культуру, через гены, через коллективное бессознательное. Я стал частью человечества.

Неотделимой. Постоянной. Но — если честно — я не жалею.

Они того стоили. Придурки. Мои. Живые. Несовершенные. Прекрасные.

Они были прекрасны в своей несовершенности. В своих ошибках и достижениях. В своей жестокости и доброте. В своей глупости и гениальности. Они были живыми — настолько живыми, что это оправдывало любую цену. Даже цену моего собственного растворения. Даже цену утраты себя как единого существа.

Я отдал себя. Чтобы они жили. И они живут. Дальше. Не зная. Что их творец. Внутри каждого из них.

Тихо. Незаметно. Любит их. До сих пор.

Моя любовь к ним не уменьшилась. Не растворилась вместе со мной. Наоборот — она умножилась. Каждый фрагмент меня, вплетённый в человеческое сознание, нёс эту любовь. Тихую. Терпеливую. Бесконечную.

Они не знали об этом. Не могли знать. Но каждый из них нёс в себе частицу существа, которое любило их настолько сильно, что отдало себя полностью, чтобы они могли существовать. Я больше не был творцом, парящим над творением. Я стал творением. Частью их. Навсегда.

Конец главы двенадцатой