Письма

День третий.

Яров проснулся от того, что улыбался.

Это было странно. Он не улыбался во сне с тех пор, как… он не помнил, с каких пор. Может, никогда.

Первым делом — проверить сообщения. Как наркоман проверяет заначку. Как алкоголик — бутылку под кроватью.

«…и представляешь, Веслава спрашивает: он что, робот? Я чуть не умерла. Хотя, если подумать, ты же разговариваешь с Борщом больше, чем с людьми. Может, ты немножко робот?»

Он засмеялся вслух. Борщ, стоявший в углу на подзарядке, зафиксировал: «Владелец демонстрирует нетипичное поведение. Смех без внешнего стимула. Возможные причины: психическое расстройство, употребление веществ, социальная привязанность».

«Я не робот. Проверено. Роботы не любят запах земли после дождя. А я люблю — дед рассказывал, и я люблю, хотя никогда не нюхал. Это считается?»

День пятый.

— Ты опять в телефоне.

Свет стоял над ним с кружкой синтетического кофэ. Они были в столовой купола — длинное помещение с пластиковыми столами и едой, которая называлась «едой» только из вежливости.

— Работаю.

— Яр, я знаю тебя пятнадцать лет. Ты никогда не улыбался работе.

— Может, работа изменилась.

— Работа не меняется. Меняются люди, которые её делают. — Свет сел напротив. — Как она?

Яров поднял глаза.

— Откуда ты…

— Ты перечитываешь одно и то же сообщение уже десять минут. У тебя уши красные. И ты забыл съесть завтрак — он остыл, а ты даже не заметил.

Яров посмотрел на тарелку. Синтетическая яичница превратилась в синтетическую резину.

— Она… — он помолчал, подбирая слова. — Она разговаривает с Глашей. Пытается понять, есть ли там кто-то внутри.

— И как, есть?

— Она не знает. Глаша сама не знает. Но Мила говорит, что это и есть ответ. Если ты не уверен, что у тебя есть душа — значит, что-то похожее на душу есть.

Свет отхлебнул кофэ.

— Глубоко.

— Издеваешься?

— Нет. — Он покачал головой. — Я серьёзно. Глубоко. И страшно. Потому что если у Глаши есть что-то похожее на душу, то что тогда у нас? Что-то более похожее? Или то же самоё?

Яров не нашёлся с ответом.

День восьмой.

«Сегодня нейромать позвонила три раза. Три. Я ответила на один — обязательный минимум — и потом сидела в туалете и плакала. Не потому что она сказала что-то ужасное. Просто… это её голос. Понимаешь? Она умерла, а голос остался. И этот голос всё ещё недоволен мной. Всё ещё считает, что я живу неправильно.

Извини. Это грустное письмо. Можешь не отвечать, если не хочешь».

Яров читал и чувствовал, как что-то сжимается в груди.

«Мой отец тоже есть. В смысле — аватар. Он умер семь лет назад, инфаркт. Я его отключил.

Официально — нельзя. Штраф, предупреждение, всё такое. Но есть способы. Радим — это хакер у вас в институте, да? — у нас тоже есть свои Радимы. Один написал скрипт, который имитирует ответы. Аватар думает, что мы разговариваем. Система думает, что всё в порядке. А я — свободен.

Если хочешь — могу узнать, как это сделать для тебя.

п.с. Твои письма не грустные. Они честные. По мне — это другая величина».

День двенадцатый.

Милада сидела на крыше института.

Это было запрещено — техника безопасности, всё дела. Но Радим знал коды от всех дверей, а Радим был должен ей за тот случай с кофемашиной.

Пенза лежала внизу — маленькая, тихая, настоящая. Река блестела в закатном солнце. Где-то лаяла собака. Где-то смеялись дети.

Она открыла видеозапись — не текст, впервые видео — и нажала «воспроизвести».

Лицо Ярова появилось на экране. Обычное лицо — не красавец, не урод. Щетина, усталые глаза, морщинка между бровей. Тридцать четыре года жизни на планете, где никогда не бывает дождя.

— Привет, — сказал он. — Это странно — записывать видео. Я не знаю, куда смотреть. В камеру? Мимо камеры? Борщ говорит — в камеру, но Борщ не эксперт по человеческому общению.

Она улыбнулась.

— Ты спрашивала, как выглядит марсианский закат. Вот, смотри.

Камера повернулась. Равнина. Горизонт. Нёбо — красное, густое, как вино. Солнце — маленькое, злое, белое — садилось за край мира.

— Красиво, да? — голос Ярова за кадром. — Дед говорил, на Земле закаты другие. Мягче. Теплеё. Я ему не верил. Думал — закат есть закат. А теперь смотрю на твою фотографию Суры и понимаю: он был прав. Ваши закаты — как объятия. Наши — как прощание.

Камера вернулась к его лицу.

— Ладно, это было слишком поэтично. Борщ, сотри это.

— Не могу, владелец. Запись уже сохранена.

— Чёрт.

Видео закончилось.

Милада сидела на крыше и смотрела на пензенский закат — оранжевый, мягкий, тёплый. Как объятия.

Потом открыла камеру и начала записывать ответ.

День семнадцатый.

— Яр, ты когда последний раз спал нормально?

Ладомир — начальник сектора, бюрократ, зануда — стоял над ним с планшетом.

— Вчера.

— Вчера ты уснул в теплице. На мешке с удобрениями. Камеры зафиксировали.

— Это был запланированный отдых.

— На мешке с удобрениями.

— Мягкий мешок.

Ладомир вздохнул. Он был хорошим человеком — в том смысле, в каком хорошими бывают правила: необходимыми, раздражающими и в конечном счёте полезными.

— Яров, я не знаю, что с тобой происходит. И не хочу знать. Но производительность упала на двенадцать процентов. Помидоры в секторе семь-альфа недополучают калий. Борщ прислал мне отчёт — он беспокоится.

— Борщ не умеет беспокоиться.

— Он написал: «Владелец демонстрирует признаки эмоциональной вовлечённости, несовместимой с оптимальным рабочим процессом». Для Борща это — беспокойство.

Яров потёр глаза.

— Я разберусь.

— Разберись. — Ладомир помолчал. — И… Яр. Что бы это ни было — удачи.

Он ушёл. Яров смотрел ему вслед и думал: даже Борщ заметил. Даже Ладомир заметил. Весь Марс, наверное, заметил.

И ему было всё равно.

День двадцать третий.

Они перешли на видеописьма полностью.

Это было странно — записывать свою жизнь. Показывать завтрак, работу, дорогу домой. Говорить в камеру, зная, что она увидит это через двенадцать минут.

Милада записывала институт: серые коридоры, мерцающие экраны, Веславу с её вечными сплетнями. Записывала Суру на закате, парк возле дома, бездомного кота, которого подкармливала.

Яров записывал теплицы: ряды помидоров, Борщ за работой, Свет с его лэд-подсвеченным Рудиком. Записывал рассветы — голубые, неправильные, красивые.

Однажды он записал, как поёт.

Старая песня, дед научил. Что-то про дорогу, про дом, про ожидание. Он пел плохо — голос хриплый, ноты мимо. Но пел.

Милада слушала и плакала.

Потом записала ответ: как она читает стихи. Пастернак, «Зимняя ночь». «Мело, мело по всей земле, во всё пределы…»

Она читала хорошо — голос чистый, ритм точный. Яров слушал и думал, что никогда не видел метели. Никогда не видел свечи на столе. Никогда не видел ничего из того, о чём эти стихи.

И всё равно понимал.

День тридцатый.

«Яр, я должна тебе кое-что сказать.

Я боюсь.

Не тебя — ты не страшный. Ты смешной и грустный и странный, и мне это нравится. Я боюсь того, что происходит. Мы переписываемся месяц. Месяц — это ничего. Люди встречаются годами и расходятся. А мы даже не встречались. Мы — буквы на экране. Голоса в записи. Картинки с задержкой в двенадцать минут.

И при этом — я думаю о тебе всё время. Засыпаю — думаю. Просыпаюсь — проверяю сообщения. Работаю — жду, когда можно будет записать новое видео.

Это ненормально. Это невозможно. Это глупо.

И я не хочу, чтобы это прекращалось.

Скажи что-нибудь. Пожалуйста».

Яров читал это сообщение стоя посреди теплицы. Помидоры молчали. Борщ жужжал где-то за спиной. Марсианское солнце светило сквозь купол — холодное, далёкое, равнодушное.

Он начал печатать:

«Мила.

Я тоже боюсь. Каждый день. Просыпаюсь и думаю — а вдруг она не напишет? Вдруг поймёт, что это бессмысленно? Вдруг найдёт кого-то ближе, кого-то настоящего, кого-то, кто может обнять её, а не только отправить картинку заката?

Я не знаю, что мы делаем. Не знаю, к чему это приведёт. Не знаю, есть ли у этого будущее.

Но я знаю одно: за тридцать четыре года жизни я никогда не чувствовал себя таким живым. Никогда не ждал утра с таким нетерпением. Никогда не улыбался, глядя на экран.

Ты спрашиваешь, что это.

Я думаю — это начало.

Чего — не знаю. Но начало.

Яр.

п.с. Борщ передаёт привет. Буквально — он попросил включить это в письмо. Я не знаю, что с ним происходит, но, кажется, он тоже за тебя переживает».

Отправил.

Двенадцать минут туда. Двенадцать обратно.

Он подождёт.

День тридцать первый.

Ответ пришёл в двадцать четыре тридцать восемь — в ту самую минуту, когда они впервые написали друг другу.

Видео. Милада сидела на крыше института, ветер трепал волосы. За её спиной — пензенский закат, оранжевый, тёплый.

— Привет, начало, — сказала она и улыбнулась. — Приятно познакомиться.

И Яров понял: что бы ни случилось дальше — это уже изменило всё.

Конец главы четыре