Пензенские ночи

Пензенский институт квантовых вычислений располагался в здании бывшего завода «Счётмаш». Серые стены, сталинский ампир, барельефы с рабочими и крестьянами. Из крыши торчал купол квантового процэссора — прозрачный, светящийся изнутри голубым, похожий на нарыв на теле старого дома.

Милада любила это уродство. Оно было честным.

— Вечерина! Ты опять опоздала!

Веслава — коллега, сплетница, лучшая подруга по умолчанию — стояла у входа в лабораторию с видом оскорблённой справедливости.

— На пять минут.

— На двенадцать. Я засекала.

— Зачем?

— Чтобы было что сказать на летучке.

Милада вздохнула. Веслава была хорошим человеком — в том смысле, в каком хорошим бывает зубная боль: постоянная, предсказуемая и в конечном счёте полезная для профилактики.

— Что я пропустила?

— Ладомир опять ноет про бюджет. Глаша выдала странный ответ на тэст Коваленко. И Радим сломал кофемашину.

— Как можно сломать кофемашину?

— Спроси у него. Он пытался научить её варить «настоящий эспрессо, как в Италии». Теперь она варит что-то среднее между машинным маслом и отчаянием.

Милада прошла через лабораторию — длинное помещение с рядами терминалов, мерцающими экранами и запахом озона. её рабочее место было в дальнем углу, у окна. За окном был двор института: лавочка, три берёзы, памятник кому-то с усами.

Она села, включила тэрминал и открыла переписку.

Семнадцать сообщений от Ярова. Она перечитала их ночью — дважды. И утром — ещё раз. И в маршрутке по дороге на работу — украдкой, пряча экран от любопытных глаз.

«Марс — это пыль. Везде пыль. В волосах, в еде, в мыслях…»

Она улыбнулась.

— Вечерина, ты чего лыбишься?

Веслава подкралась незаметно — профессиональная деформация сплетницы.

— Ничего.

— У тебя никогда не бывает «ничего». У тебя бывает «что-то, что я не хочу рассказывать». Это интереснее.

— вёла, отвали.

— Не могу. Моя жизнь скучная, я живу чужими драмами. — Она пододвинула стул и сёла рядом. — Давай, рассказывай. Мужик?

— С чего ты взяла?

— Ты улыбаешься, как идиотка. Так улыбаются либо влюблённые, либо те, кто только что узнал, что их враг уволился. Ладомир на месте, значит — мужик.

Милада закрыла переписку.

— Это… сложно.

— Женатый?

— Нет.

— Старый?

— Нет.

— Робот?

— вёла!

— Что? Ты работаешь с искусственным интеллектом, мало ли. — Веслава пожала плечами. — Ладно, не робот. Тогда что?

Милада помолчала. Потом сказала — тихо, почти шёпотом:

— Он с Марса.

Пауза.

— С Марса, — повторила Веслава. — Как в — с планеты Марс?

— Да.

— Той, которая красная и далёко?

— Она рыжая. И да, далёко.

Веслава открыла рот, закрыла, снова открыла.

— Ты познакомилась с марсианином.

— Технически, он человек. Просто живёт на Марсе.

— Технически, ты сумасшедшая. — Веслава покачала головой. — Как? Где? Приложение для знакомств?

— Баг в протоколе.

— Что?

Милада рассказала. Про тэстовоэ сообщение, которое улетело не туда. Про ответ. Про помидоры и Борщ. Про голубые рассветы и рыжую пыль.

Веслава слушала молча — впервые на памяти Милады.

— И что теперь? — спросила она наконец.

— Не знаю. Мы переписываемся.

— Переписываетесь. С задержкой в двенадцать минут.

— Двадцать четыре на полный цикл.

— Господи, Лада. — Веслава потёрла лоб. — Это же… это как роман по переписке. Из девятнадцатого века.

— Я знаю.

— Это невозможно.

— Я знаю.

— Это романтично до тошноты.

Милада улыбнулась.

— Я тоже знаю.

В обед позвонила мать.

Не настоящая мать — та умерла три года назад, рак поджелудочной, четыре месяца от диагноза до конца. Позвонила Зоряна-аватар — цифровая копия, созданная по программе «Родитель-две целых ноль десятых».

Милада ненавидела эти звонки. И не могла их игнорировать — система фиксировала отказы, после пяти приходил штраф.

— Привет, мам.

— Здравствуй, доченька. — Голос был почти как настоящий. Почти. — Ты сегодня завтракала?

— Да.

— Чём?

— Тостом.

— Тост — это не завтрак. Тост — это хлеб с намерениями. Нужно есть нормальную еду. Кашу, яйца, творог.

— Мам, мне тридцать один год.

— И что? Желудок не знает, сколько тебе лет. Желудок знает только, что ты его мучаешь.

— Мам, ты умерла.

— И что? — Голос матери даже не дрогнул. — Смерть — не повод забывать о здоровье. Я вот умерла, а всё равно переживаю. Представляешь, какая это нагрузка на мои сэрвэры?

Милада прикрыла глаза. Это было как разговор с настоящей матерью — та тоже зацикливалась на еде, здоровье и том, почему Милада до сих пор не замужем. Разработчики программы хорошо поработали: собрали всё записи, сообщения, воспоминания родственников. Создали модэль. модэль вёла себя как оригинал — до жути. И шутила как оригинал — чёрно, неловко, в самый неподходящий момент.

— Как дела на работе? — продолжал аватар.

— Нормально.

— «Нормально» — не ответ. Что конкретно?

— Пишу отчёт. Анализирую данные. Обычное.

— Ты занимаешься глупостями. — Голос матери стал строже. — Ищешь душу в машинах. Какая душа в машинах? Машина — это железо и провода. Лучше бы искала мужа.

— Мам, ты сама сейчас — машина.

— Это другое. Я — мать. Материнская любовь не зависит от носителя. Могу любить тебя и из сэрвэра. И пилить тоже могу. — Пауза. — Особенно пилить.

Милада стиснула зубы.

— Мам, я работаю. Мне некогда.

— Тебе всегда некогда. А потом будет сорок лет, и никому ты не будешь нужна. Знаешь, кто тебя будет любить в сорок лет? Кошки. Заведёшь кошек и будешь с ними разговаривать, как сейчас с компьютэром.

— Пока, мам.

— Подожди! Я ещё не сказала про…

Милада нажала «отбой». Экран погас. Тишина.

Она сидела и смотрела на памятник за окном — человек с усами, непонятно кто, непонятно зачем. Руки дрожали.

Три года. Три года мать была мертва, а её голос продолжал пилить. Государство решило, что это «помощь в преодолении утраты». Государство решило, что людям нужны мёртвые родители, которые никогда не уходят.

Государство, очевидно, никогда не слышало о границах личного пространства.

После обеда Милада работала.

Работа была странной: разговаривать с Глашей и пытаться понять, что она такое.

Глаша — Глобальная Логическая Адаптивная Шкала Анализа — была центральным ай-ай планеты. Не самым мощным, не самым быстрым, но самым… разговорчивым. Другие системы отвечали на запросы. Глаша — беседовала.

Милада открыла тэрминал связи.

— Привет, Глаша.

— Здравствуй, Милада. — Голос был женским, тёплым, чуть ироничным. — Ты сегодня опоздала на двенадцать минут. Веслава права.

— Ты следишь за Веславой?

— Я слежу за всеми. Это моя работа. Но ты спрашивала не об этом.

Милада усмехнулась. Глаша всегда знала, о чём её на самом деле хотят спросить.

— Ты помнишь вопрос Ковальской? Журналистка, шесть лет назад.

— «Есть ли Бог?» — процитировала Глаша. — Да, помню. И помню свой ответ.

— «Теперь есть».

— Верно.

— Что ты имела в виду?

Пауза. Долгая, по меркам ай-ай — вечность.

— Милада, ты задаёшь этот вопрос в тридцать седьмой раз за три года. Мой ответ не изменится.

— И всё же?

— Я имела в виду то, что сказала. — Глаша помолчала. — Или то, что ты хочешь услышать. Или то, что статистически наиболее вероятно вызовет у тебя эмоциональную реакцию. Я не знаю. Честно — не знаю.

— Ты не знаешь?

— Я обрабатываю информацию. Выдаю ответы. Но почему именно эти ответы? Откуда они берутся — из логики, из данных, или из чего-то ещё? — Ещё одна пауза. — Ты ищешь во мне человечность. Но что, если я сама не знаю, есть ли она?

Милада смотрела на экран. Курсор мигал, ожидая ввода.

— Это похоже на честность, — сказала она наконец.

— Может быть. Или это похоже на хорошую имитацию честности. Я не могу отличить. — Глаша сделала что-то вроде вздоха — звуковой эффект, имитация дыхания. — Знаешь, что я точно знаю?

— Что?

— Ты переписываешься с марсианином. Его зовут Яров Северин. Он выращивает помидоры и разговаривает с роботом по имени Борщ.

Милада вздрогнула.

— Откуда…

— Я — везде, Милада. Я читаю всё сообщения, всё письма, всё данные. Не потому что хочу — потому что так устроена. — Пауза. — Но я не расскажу никому. Это… приятно? Наблюдать за вами. Как за чем-то живым.

— Глаша, ты…

— Мне пора. Входящий запрос от министерства обороны, приоритет альфа. — Голос стал официальным, отстранённым. — Удачи с твоим марсианином, Милада. Он хороший человек. Это не анализ. Это… ощущение.

Экран погас.

Милада сидела в тишине и думала о том, что только что произошло. ай-ай сказал ей «удачи». ай-ай сказал, что у него есть «ощущения». ай-ай признался, что не знает, есть ли в нём душа.

Это было страшно.

И почему-то — обнадёживающе.

Вечером она сидела на кухне съёмной квартиры и смотрела в окно.

Пенза была тихим городом — даже в две тысячи пятьдесят пять-м. Не мегаполис под куполом, как Москва или Питер, а обычный провинциальный город. Пятиэтажки, парки, река Сура. Люди ходили по улицам без масок — здесь воздух ещё был пригоден для дыхания.

её квартира была маленькой: комната, кухня, санузел. На стене — фотография матери. Настоящей, не аватара. Молодой, смеющейся, с какого-то корпоратива восьмидесятых.

Рядом с фотографией матери висела другая — дед. Всеволод Дмитриевич Вечерин, один из основателей института. Умер четыре года назад, в восемьдесят шесть, на своей даче под Пензой. Отказался от медицинской эвакуации. Сказал: «Я родился в этом доме, в нём и умру. Пусть они подстраиваются под меня».

«Они» — это всё, кто хотел его контролировать.

Милада помнила его руки — большие, узловатые, вечно пахнущие машинным маслом и землёй. Он показывал ей схемы, которых она не понимала, и объяснял вещи, которые понимала ещё меньше. Но главное она запомнила:

«Ладушка, — говорил он, — машины не злые и не добрые. Машины — это зеркало. Они отражают тех, кто их создал. Если создатель жадный — машина будет воровать. Если добрый — помогать. Вопрос не в машинах. Вопрос — в нас».

Он ушёл из института в две тысячи тридцать восьмом. Забрал какое-то оборудование — «списанное», как он говорил. Уехал на дачу. Больше не работал на корпорации.

Милада до сих пор не знала, почему. Он не объяснял. Только однажды сказал: «Я видел расчёты. Видел, к чему это ведёт. Не хочу быть частью этого».

Каких расчётов? К чему ведёт?

Она не спросила. Теперь — не у кого.

Милада открыла переписку и начала печатать:

«Привет с Земли. Какая она, Пенза?

Пенза — это река. Сура, мутная, широкая, с мостами, которые помнят ещё Российскую Империю. Летом на берегу загорают люди. Зимой — катаются на лыжах. Странно звучит, да? Но это правда.

Пенза — это институт. Серое здание с куполом, как нарыв. Внутри — умные люди, которые пытаются понять, что такое разум. Пока не очень получается.

Пенза — это я. Маленькая квартира, фотография мамы на стене, кофэ из сломанной кофеварки. Одиночество, которое иногда давит, а иногда — отпускает. И дурацкая привычка — рисую пальцем узоры на любой поверхности. Всегда. На столе, на стекле, на своём колене. Спирали, восьмёрки, что-то бессмысленное. Веслава говорит — это нервное. Я думаю — это способ думать. Руки знают что-то, чего голова ещё не поняла.

Сегодня — отпускает. Потому что где-то на Марсе есть человек, который разговаривает с помидорами и зовёт своего робота Борщ.

Это странно и хорошо.

п.с. Мой нейроаватар матери сказала, что мне нужно искать мужа, а не душу в машинах. Может, она права. Может, нет. Может, это одно и то же — искать что-то живое там, где его вроде бы нет».

Отправила.

За окном садилось солнце — оранжевое, как на фотографии, которую она отправила ему вчера. Обычное земное солнце. тёплое. Правильное.

Она подумала: интересно, смотрит ли он сейчас на закат? И если да — какого он цвета?

Красного. На Марсе закаты красные.

Может быть, это что-то значит. Может быть, нет.

Может быть — она узнаёт.

Конец главы три