Совет
Зал заседаний корпорации «Вечность» был сделан так, чтобы в нём чувствовали себя маленькими.
Потолок — двенадцать метров. Стены — мрамор. На дальней стене висел барельеф — фрагмент с Парфенона, выкупленный у частной коллекции в две тысячи тридцать восьмом. Боги смотрели на совет директоров с тем выражением, с которым боги обычно смотрят на людей: без участия, но внимательно.
Под барельефом висел экран. На экране — финансовый прогноз. Рост абонентской базы программы «Родитель-2.0» по регионам. Латинская Америка — плюс семь процентов. Восточная Европа — плюс четыре. Австралия — минус процент, но Австралия всегда минус процент, у них там своя одиссея.
Председательствовал Валл Петрос.
Ему было шестьдесят девять. Грек по матери, киприот по отцу. Невысокий, плотный, с ладонями, которые в молодости разгружали танкеры в порту Лимасола. Сейчас в ладонях держалась ручка Montblanc — единственный аксессуар, который Валл с тех пор не сменил. Ручка не работала. В ней не было чернил уже двадцать лет. Он держал её как талисман.
— Двенадцатый пункт повестки, — сказал секретарь. — Запрос министерства здравоохранения России о публичной оценке программы со стороны квантовой системы Глаша.
— Откажите.
— Мы не можем отказать, господин председатель. Глаша — независимая система.
— Тогда задержите. — Валл крутил ручку между пальцами. — На сколько у нас юридических оснований?
— Шесть месяцев. Если оспорить процедуру.
— Оспорьте. Шесть месяцев — много. За шесть месяцев в Латинской Америке родится двести тысяч детей. Двести тысяч свидетельств о рождении. — Он показал ручкой на экран. — Это доли процента. Но это наши доли процента.
Стол молчал. Стол всегда молчал, когда Валл говорил коротко.
— Тринадцатый пункт, — продолжил секретарь. — Колония «Эллада-7» на Марсе. Зарегистрирован случай вступления беременной гражданки в религиозную организацию «Храм Тишины». Вечерина Милада, тридцать один год. Освобождение по статье пятьдесят семь оформлено.
Валл посмотрел на барельеф. Афина смотрела куда-то в сторону. Он знал её взгляд наизусть.
— Имя.
— Вечерина.
— Я не про неё. Я про ребёнка.
— Ребёнок ещё не родился, господин председатель.
— А.
И добавил по-гречески слово, которое не переводилось.
Член совета слева — женщина в сером костюме, юрист — наклонилась к нему.
— Господин Петрос. Есть ли у нас стратегический интерес именно в этом случае? Это первый прецедент в истории корпорации, требующий колониального вмешательства. Затраты будут несоразмерны.
— Затем, что это первый, — сказал Валл. — На Марсе. Первый, кто сделал это в колонии. Если они родят и это останется без последствий — за ними пойдут другие. Колония маленькая. Слухи быстрые. Один вывих — и трещина бежит по всему куполу.
— Что вы предлагаете?
Валл задумался. Подумал минуту. Потом ещё минуту. Никто не торопил — за минуту Валла Петроса в этом зале платили больше, чем секретарь зарабатывал за месяц.
— Лучезара Волина переведите на марсианский контракт. Срочно. Усильте полномочия. Дайте ему статус советника по особым случаям. И, — он посмотрел на юриста, — пересмотрите статью пятьдесят семь. К следующему совету. Я хочу, чтобы религиозное освобождение требовало не один штамп, а три. И один из трёх — психиатрический.
— Это резко.
— Это рано.
Он встал.
— Резко будет позже.
Совет закончился в одиннадцать тридцать две по афинскому времени.
Валл вышел в свой кабинет. На столе уже стояла чашка кофе — секретарь приносил её каждое утро ровно в одиннадцать тридцать пять, независимо от того, когда заканчивался совет. Валл это ценил. Не за кофе. За точность.
Он сел. Открыл коммуникатор. Один контакт — без имени, только символ. Маленькое сердечко.
— Папа. — Голос молодой, женский, с лёгким акцентом, который Валл когда-то сам в себе вытравливал. — Доброе утро.
— Доброе, родная. Как ты?
— Хорошо. У меня сегодня лекции до пяти. Потом тренировка. Поужинать вместе?
— Я в Афинах.
— Знаю. Мама сказала.
Валл закрыл глаза.
Мама сказала.
Тридцать два года назад жена умерла на родильном столе в больнице в Лимасоле. Врач выходил в коридор серым лицом. Валл стоял у окна. Дочь в это время в палате уже плакала, медсестра держала её на руках.
Через два года Валл собрал первый прототип «Родителя». Он хотел, чтобы у дочери был голос. Он начал с себя — записал, как мать дочери говорила с ним за полгода до родов, реконструировал её речь, дообучил на её переписке. Программа пошла. Корпорация пошла. Сейчас два миллиарда абонентов.
Дочь говорила с программой как с матерью. С Валлом — как с папой. Он различал. Раз в сутки, в одиннадцать тридцать восемь по афинскому времени, он различал заново.
— Папа, ты тут?
— Тут. — Он сделал глоток кофе. Кофе был холодный — забыл попить раньше. — Конечно поужинаем. Завтра. Я возвращаюсь.
— Хорошо. Я скажу маме.
— Скажи.
Связь оборвалась.
Валл смотрел в окно. Афины внизу — белые, плоские. На крыше соседнего отеля шевелилась реклама — крутящееся лого «Вечности».
Он сделал ещё один глоток. Кофе остыл окончательно.
Через час из секретариата ушло письмо инспектору Лучезару Волину, колония «Эллада-7», третья инспекционная служба.
Текст был короткий: «С пятнадцатого числа — новый статус. Полномочия расширены. Особый случай: семья Северин, гражданка Вечерина. Необходимо: тщательность. Рекомендуется: терпение».
Подписано: «В.П.»