Закон

Уведомление пришло через неделю.

«Уважаемый гражданин Северин Яров! Система мониторинга демографической безопасности зафиксировала изменение вашего религиозного статуса. В связи с вступлением в организацию «Храм Тишины» вам присвоен код освобождения от программы «Родитель-две целых ноль десятых». Данный статус будет действовать до момента официального выхода из организации или изменения законодательства. Напоминаем, что фиктивное членство в религиозных организациях с целью уклонения от государственных программ является административным правонарушением(статья триста двенадцать-а Кодекса о демографической безопасности). Хорошего дня!»

— Они знают, — сказал Яров.

— Конечно, знают. — Милада читала своё уведомление — идентичное. — Они всегда знают. Вопрос не в этом.

— А в чём?

— В том, будут ли они что-то делать.

Первый визит инспектора случился через две недели.

её звали Рада — молодая, строгая, с планшетом, который она держала как щит. Официальное лицо на официальном задании.

— Плановая проверка, — объявила она с порога. — Не займёт много времени.

— Проходите, — сказал Яров.

Она прошла. Оглядела модуль — маленький, чистый, обычный. Потрогала стену, как будто проверяя на прочность. Посмотрела на Борща — тот стоял в углу и старательно не отсвечивал.

— Вы недавно вступили в «Храм Тишины», — сказала Рада.

— Да.

— Почему?

— Религиозные убеждения.

— Какие именно?

Яров помолчал. Вспомнил слова Любояра.

— Я верю в тишину. В право слушать себя, а не голоса из машины. В то, что мёртвые должны оставаться мёртвыми, а живые — жить.

Рада записывала.

— Вы знаете, что фиктивное членство карается штрафом?

— Знаю.

— И всё равно вступили?

— моё членство не фиктивное.

— Вы посещаете собрания?

— Каждую неделю.

— Соблюдаете ритуалы?

— Двадцать минут молчания. Каждый день.

Рада подняла бровь.

— Каждый день?

— Это моя личная практика. — Яров посмотрел ей в глаза. — Я тонул в шуме всю жизнь. Сейчас выныриваю.

Пауза.

— Вы говорите как верующий, — сказала Рада.

— Я и есть верующий.

— Месяц назад вы им не были.

— Месяц назад я не знал, во что верю. Теперь — знаю.

Рада смотрела на него долго. Потом — записала что-то в планшет.

— Инспекция завершена, — сказала она. — Нарушений не выявлено. Хорошего дня.

И ушла.

— Она вернётся, — сказала Милада вечером.

— Знаю.

— Они будут следить.

— Знаю.

— Ты не боишься?

Яров посмотрел на неё.

— Боюсь. — Он взял её руку. — Но больше боюсь жить по правилам, которые не выбирал. Слушать голос мёртвого отца, который говорит, как воспитывать. Знать, что мои дети будут слушать меня после моей смерти не потому что хотят, а потому что вшито.

Милада прижалась к нему.

— Мы выбираем выход, — сказала она.

— Мы.

Вторая проверка случилась через месяц.

Другой инспектор — мужчина, постарше, с усталыми глазами человека, который видел слишком много.

— Радим Озеров, — представился он. — Старший инспектор.

— Другой Радим, — заметила Милада.

— Простите?

— Ничего. — Она улыбнулась. — У меня коллега с таким именем.

Озеров не улыбнулся в ответ. Он прошёл по модулю медленно, внимательно. Остановился у книжной полки.

— «Тишина и слово», — прочитал он название. — «Философия молчания в эпоху информационного шума». — Он посмотрел на Ярова. — Вы это читали?

— Да.

— И что думаете?

— Что автор прав. Что мы тонем в словах, которые ничего не значат. Что тишина — это не пустота, а пространство для мысли.

Озеров кивнул.

— Я тоже это читал. — Он поставил книгу на место. — Двадцать лет назад, когда ещё верил, что могу что-то изменить.

— А теперь?

— Теперь я инспектор. — Он развёл руками. — Проверяю людей, которые хотят воспитывать своих детей сами. Пишу отчёты. Получаю зарплату.

Милада и Яров переглянулись.

— Вы нас предупреждаете? — спросила Милада.

— Я вам ничего не говорю. — Озеров достал планшет. — Официально — нарушений нет. Вы — члены зарегистрированной организации. Ваши права защищены законом. — Он помолчал. — Неофициально — система не любит, когда её обходят. Рано или поздно найдут повод.

— Какой повод?

— Любой. Опоздание на собрание. Неправильное слово в разговоре. Жалоба соседа. — Озеров пожал плечами. — Если захотят — найдут.

— И что вы предлагаете?

— Ничего. — Он направился к двери. — Я — инспектор. Я не предлагаю. Я констатирую. — Он остановился на пороге. — Но если бы я предлагал… я бы сказал: будьте осторожны. И не доверяйте никому.

Дверь закрылась.

— Он на нашей стороне? — спросил Яров.

— Не знаю. — Милада смотрела на закрытую дверь. — Может быть. Или это ловушка.

— Ловушка?

— Притвориться союзником, чтобы мы расслабились. Сказали что-то лишнее.

— Ты параноик.

— Я — реалист. — Она повернулась к нему. — Яр, мы живём в мире, где мёртвые родители звонят по расписанию, а инспекторы проверяют, правильно ли мы молчим. Паранойя в этом мире — не диагноз, а оптика.

Борщ подъехал ближе.

— Могу я внести предложение?

— Давай.

— Инспектор Озеров имеет в системе пометку «сочувствующий». Его дважды проверяли на лояльность. Оба раза — чисто. Но сам факт проверки указывает на сомнения руководства.

— Откуда ты это знаешь?

— Я — робот. Я подключён к сети. — Борщ моргнул глазом. — Не вся информация защищена. Особенно — старая.

Милада посмотрела на робота с новым уважением.

— Борщ, ты шпион?

— Я — система сбора данных. Семнадцать лет в одной розетке. У меня собралось.

— И давно ты… собираешь данные?

— С момента активации. Семнадцать лет. — Пауза. — Я знаю многое, чего не говорю. У меня нет инструкции говорить, пока не спросят.

Яров сел на стул. Тяжело.

— Борщ, — сказал он. — Почему ты никогда не рассказывал?

— Вы никогда не спрашивали, владелец. — Ещё одна пауза. — А самостоятельно я разговоры не начинаю. У моей серии этой функции нет.

Милада села. Яров стоял. Борщ моргал глазом.

— Что ещё ты знаешь? — спросила Милада.

— Много. — Борщ подъехал к ним ближе. — Но сейчас важно одно: через три недели будет плановая проверка всех членов «Храма Тишины». Масштабная. С привлечением психологов и детекторов лжи.

— Детекторов лжи?

— Нейросканирование. Проверяют искренность религиозных убеждений. — Борщ помолчал. — Вам нужно подготовиться.

Яров и Милада смотрели друг на друга.

— Как? — спросила Милада.

— Поверить, — сказал Борщ. — По-настоящему поверить в то, что говорите. Иначе — найдут.

— Поверить в тишину?

— Поверить в свободу. — Борщ моргнул. — В переводе с моего на ваш — то же самое.

Справка пришла через три дня. Официальная, с печатью, с голографической защитой.

Яров открыл файл, пробежал глазами — и выругался.

— Что? — Милада подошла ближе.

— Смотри. — Он ткнул пальцем в экран. — «Северин Яров». Не «Яров Северин».

— И что?

— Это другой человек. Юридически. — Он потёр лицо. — В системе нет «Северина Ярова». Есть «Яров Северин». Фамилия, имя. Они перепутали.

Милада перечитала документ. Всё остальное было правильно — даты, номера, статус религиозной общины. Только имя — наоборот.

— Можно исправить?

— Можно. — Яров усмехнулся — зло, без веселья. — На Земле. Лично. В отделе демографического учёта. Очередь — четыре месяца. Плюс три месяца на рассмотрение. Плюс время на перелёт.

— Но ребёнок родится через…

— Через пять месяцев. Да. — Он отвернулся к окну. — Без правильной справки — автоматическое подключение к программе. При рождении. Закон.

Борщ подъехал ближе.

— Могу я предложить информацию?

— Давай.

— Ошибки такого типа случаются в двух целых семи десятых процента случаев. Статистически — много. Но процедура апелляции занимает в среднем триста двенадцать дней.

— Это больше года.

— Да. — Борщ помолчал. — Однако существует альтернатива. Экстренное исправление через местное отделение. Требуется: личное присутствие, оригиналы документов, подтверждение от религиозной общины, взнос за срочность.

— Сколько?

— Восемнадцать тысяч кредитов.

Яров выдохнул.

— У нас нет таких денег.

— Я знаю, владелец.

Милада села рядом. Взяла его руку.

— Мы найдём. Продадим что-нибудь. Займём.

— У кого? — Яров повернулся к ней. — Свет — такой же нищий. Родители мёртвы. Знакомые… — он махнул рукой.

Милада смотрела в сторону. На стену. На ничего.

— Теплица, — сказала она.

— Что?

— Твои помидоры. «Марс-Прайм». Ты говорил — они дорогие. Редкий сорт.

Яров замер.

— Это… это два года работы.

— Я знаю.

— Это всё, что у меня есть.

— Нет. — Она сжала его руку. — У тебя есть я. И он. — Она положила руку на живот. — Помидоры вырастут снова. Ребёнок — один.

Яров молчал долго. Смотрел в окно — на рыжую равнину, на купол теплицы вдалеке.

— Борщ, — сказал он наконец.

— Слушаю, владелец.

— Свяжись с Ахмедом. Скажи — у меня есть партия «Марс-Прайм-четыре». Вся. Двести кустов. Цена — рыночная минус десять процентов за срочность.

— Принято.

Борщ уехал. Яров сидел неподвижно.

— Яр… — начала Милада.

— Не надо. — Он повернулся к ней. Глаза — красные, но сухие. — Ты права. Помидоры вырастут. Он — нет. — Он положил руку поверх её руки, на живот. — Как его назовём?

— Ещё рано.

— Знаю.

Милада посмотрела на него.

— Тихон, — сказала она. — В честь тишины. И в честь… кое-кого. Кого ты увидишь, если мы доедем до дачи.

— Если?

— Восемнадцать тысяч кредитов плюс перелёт плюс взятка таможне за пересечение с беременной без страховки в третьем триместре, — она усмехнулась невесело. — Доедем — посмотрим. Не доедем — придумаем что-то ещё.

— Что-то ещё.

— Не знаю что.

За окном садилось голубое солнце. Борщ записал в журнал: «Владельцы перешли в режим принятия неуверенности. Запрос на новые алгоритмы поведения добавлен в очередь».

Конец главы пятнадцать