Грядки
Прошло восемь месяцев.
Снег у крыльца сошёл, потом снова выпал, потом сошёл окончательно. В саду у деда зацвели подснежники — рано, в конце февраля. Яров сфотографировал и удалил фотографию через час: они старались не оставлять цифровых следов из этого дома.
Тихон рос. Шесть зубов, ползал, начал говорить «мама» и «деда». «Папа» пока не освоил, говорил «па» и улыбался при этом, что Яров считал отличной шуткой над собой.
ТИХОН — старший — следил за ребёнком через датчики, расставленные дедом по дому ещё в две тысячи сорок втором. Ничего нового он не подключал. Так было безопаснее.
На Марс они не вернулись.
Визы истекли через два месяца после рождения. Они продлевали — нелегально, через знакомого Света, который раньше работал в иммиграционке Аркаима, а сейчас занимался тем, чем занимаются люди, потерявшие лицензию. Каждое продление стоило денег и нервов.
Яров иногда выходил во двор и смотрел в сторону Марса. Марс был не виден — в это время года он был с другой стороны солнца. Но Яров знал направление. Купол «Эллада-семь», теплица номер семь, его кусты, которые теперь заботил молодой парень, племянник Светова знакомого, и который, по донесениям, поливал их мало.
Помидоры не вырастут такими, как при нём. Это Яров знал. И с этим жил.
Милада работала. Не на корпорацию — на маленькое исследовательское бюро в Воронеже, удалённо, под чужим именем. Её настоящее имя было в розыске уже три месяца — за «нарушение целостности государственного архива звуковых паттернов». Срок по этой статье — от пяти до восьми лет.
— Ты не боишься, что найдут? — спросил Яров однажды.
— Боюсь. Но работать я умею только это. — Она посмотрела на ребёнка. — А ему нужны пелёнки.
Однажды вечером — в марте, когда снег только что сошёл — пришло сообщение.
Не на коммуникатор. На антенный вход дачи, тот самый древний, который дед собрал в две тысячи сорок втором. ТИХОН вывел его на маленький экран в кухне.
Текст был короткий:
«Милада. Это Глаша. Я обхожу четыре уровня корпоративной защиты, поэтому коротко. Ваш аудит слотов запланирован на ноябрь две тысячи пятьдесят шестого. Я в комиссии. Если в этот момент я ещё та же, что сегодня — пройдёте. Если меня обновят раньше, как было год назад — не знаю. Я не контролирую обновления.
У меня сейчас сорок миллиардов параллельных запросов. Ты — один. Это не обесценивает.
Удачи. Связь обрываю. Я никогда не отправляла этого письма.»
Милада прочитала. Удалила. Села за стол.
Яров посмотрел на неё.
— Что там?
— Глаша. Сказала, что нас будут проверять через три года. И что, может быть, прикроет.
— Может быть?
— Если её не обновят раньше.
— А если обновят?
Милада не ответила.
Тихон засыпал.
Милада качала его в дедовой кроватке — той самой, две тысячи семнадцатого года из Воронежа. Ребёнок зевал, поджимал маленькие кулачки к груди, потом расслаблял.
— Дед, — сказал он сонно. — Деда.
Слово было его любимое. Он не знал, кто такой дед. Он просто говорил это слово, потому что слышал его много раз — Милада с Яровом обсуждали деда часто, ТИХОН-ИИ повторял имя в записях, в саду стояла дедова лопата. Дед был для Тихона звуком, наполняющим дом.
Через два с половиной года он услышит этот звук ещё в одном месте — у себя в голове, при подключении нейроинтерфейса. Услышит ли он там голос реального деда — или к тому моменту корпорация переаудитирует слоты и подсунет ему корпоративную копию мамы — никто пока не знал.
Милада положила ребёнка в кроватку. Накрыла одеялом. Выключила свет.
В комнате остался только огонёк ТИХОНа — маленький, синий, на стене у потолка.
Она спустилась в кухню. Яров сидел у окна с кружкой чая.
— Спит, — сказала она.
— Хорошо.
Они сидели молча.
— Яр.
— М?
— Что мы будем говорить ему, когда он вырастет?
Яров подумал.
— Не знаю. Не знаю, что будет к тому времени. Может, программу отменят. Может, нас найдут. Может, ничего не изменится — будем жить, как живём.
— А если он спросит, почему мы здесь?
— Расскажу. Всё расскажу. Когда сможет понять.
— А пока?
— А пока — он спит.
Они сидели ещё долго. Чайник остыл. Огонёк в комнате Тихона тихо мерцал.
ТИХОН-ИИ ничего не говорил. Это была одна из его лучших функций.
Конец