Тот, кто светится

Световой кот.

Мурка никогда не видела их вблизи — только на картинках в учебниках, в разделе «Аномалии периферийных популяций», между главой про огненных котов («мутации, вызванные повышенной радиацией») и главой про глубоководных котов («предположительно вымершие, хотя рыбаки утверждают обратное»). В учебнике они выглядели как обычные коты, только с пометкой «мех фосфоресцирует в условиях недостаточной освещённости».

В реальности всё было иначе.

Он светился. Не ярко — скорее как ночник на последнем издыхании батарейки — но в полумраке камеры временного содержания депортационного центра это было заметно. Голубоватое мерцание, исходящее от каждого волоска. Глаза — два прожектора в миниатюре, направленные куда-то внутрь.

В учебнике не было написано, что от этого света хочется плакать.

Мурка стояла по другую сторону решётки и пыталась понять, зачем пришла.

Официально — проверить правильность оформления документов. Статья 47-прим требовала подписи оценщика, присутствовавшего при задержании. Бюрократия, рутина, ничего личного.

Неофициально…

Неофициально она не спала всю ночь. Лежала в темноте, смотрела в потолок, и его слова крутились в голове, как заевшая пластинка: Серая кошка с разными глазами. Тысячу лет он ждёт.

Бред сумасшедшего. Очевидно.

Холодовой психоз — стандартный диагноз для мигрантов из Мерзлоты, она сама писала такие справки.

Но почему этот бред не давал ей покоя?

— Вы пришли, — сказал Рыжик. Он сидел в углу камеры, обхватив колени руками. Свечение пульсировало в такт дыханию. — Я знал, что придёте.

— Мне нужна ваша подпись, — сказала она, доставая бланк. Голос звучал ровно. Профессионально. Она тренировала этот голос двенадцать лет. — Подтверждение, что вы ознакомлены с обвинением и процедурой депортации.

— Я не умею писать.

— Что?

— В Мерзлоте не учат. Там устная культура. Истории передают голосом, знания — через сны. — Он поднял голову. Глаза — прозрачные, нечеловеческие — смотрели прямо на неё. — Вы ведь не за подписью пришли.

— Вы хотите спросить, откуда я знаю, — продолжал Рыжик. — Про снотворное. Про глаза. Про сны, которые вы пытаетесь заглушить.

— Я не…

Стоп. Откуда он знает про снотворное?

— Я не читаю мысли, если вы об этом. — Он чуть улыбнулся — грустно, устало. — Я просто слышу его. А он видит всё. Каждую ночь, тысячу лет, он посылает вам сны. И каждую ночь вы пьёте отраву, чтобы не видеть их.

— Снотворное — не отрава.

— Для него — отрава. Он зовёт вас, а вы не слышите. Представляете, каково это? Тысячу лет звать — и тысячу лет слышать тишину.

Мурка сглотнула. В горле пересохло.

— Кто он? — спросила она, и собственный голос показался ей чужим. — Этот… огненный змей. Кто он такой?

Зачем ты спрашиваешь? Зачем поддерживаешь бред?

Рыжик встал. Медленно подошёл к решётке. Свечение усилилось — теперь оно было почти болезненно ярким.

— Вы знаете, — сказал он тихо. — Где-то внутри — знаете. Просто забыли. Но он помнит. Он всегда помнит.

— Помнит что?

— Вас. Какой вы были. До того, как стали… этим. — Он обвёл лапой её форму оценщика, серую, мятую, с пятном кофе на рукаве. — До того, как забыли, что умели летать.

Мурка отступила на шаг.

— Вы сумасшедший, — сказала она. Уверенность в голосе была настоящей. Наконец-то — настоящей. — Наглотались грибов в своей Мерзлоте. Я видела таких. Они несут чушь про драконов, про звёзды, про избранных — а потом оказывается, что это синтетический психоз или опухоль мозга. Здесь таких лечат. Принудительно.

— Возможно, — кивнул Рыжик. Не обиделся. Даже не удивился. — А возможно, сумасшедшие — это те, кто отказывается видеть правду. Кто строит стены и называет их краем мира. Кто создаёт шкалы красоты, чтобы решать, кто достоин жить, а кто — нет.

— Шкала Мурра — это объективная система оценки, — сказала Мурка автоматически. Так учили на курсах. — Научно обоснованная, одобренная Министерством…

— Тюрьма. — Его глаза вспыхнули. — Тюрьма для душ. Вы оцениваете шерсть, походку, мурчание — и думаете, что это что-то значит. Что от этого зависит ценность существа. А на самом деле вы просто боитесь. Все боитесь. Потому что если признать, что шкала — ложь, придётся признать, что всё остальное — тоже.

— Какое «всё остальное»?

— Стены. Края мира. Великий Кот на небе, который спит и накажет, если разбудить. — Рыжик прижался мордой к решётке. Его дыхание было тёплым, пахло чем-то странным — озоном? морозом? — Мир — не лента. Мир — шар. Стена Огня — не стена. Это звезда. Ваша звезда. И на ней живёт тот, кто любит вас с тех пор, как вы оба были светом.

Бред, — сказала Мурка себе.

Но почему внутри что-то сжалось? Почему хочется плакать?

Эмоциональная манипуляция. Культовые техники. Он создаёт ощущение «особенности», чтобы завербовать. Классическая схема.

Мурка должна была уйти. Повернуться, выйти из камеры, забыть этот разговор, как дурной сон. Написать рапорт: «Подследственный демонстрирует признаки тяжёлого психотического расстройства, рекомендуется принудительная психиатрическая экспертиза». Вернуться к работе, к сорока трём ежедневным делам, к пустой квартире с видом на помойку, к снотворному и черноте вместо снов.

Вместо этого она спросила:

— Как его зовут?

Зачем? ЗАЧЕМ ты спрашиваешь?

Рыжик улыбнулся. Впервые — по-настоящему.

— Золотой. Он называет себя Золотой. Хотя настоящее имя — это… — он задумался, — модуляция плазмы в определённом диапазоне частот. Ваши уши не воспринимают. Но вы слышали его. Много раз. Каждый раз, когда просыпались с ощущением, что что-то потеряли — это был он. Каждый раз, когда смотрели на Стену Огня и не могли отвести взгляд — это он звал вас.

— Почему я?

— Потому что вы — это она. Та, с которой он был вместе. Давно. В другой звезде. В другой форме. Вы тогда не были кошкой. Были чем-то… — он подбирал слова, — светящимся. Свободным. Вечным. А потом захотели узнать, каково это — быть тяжёлой. Плотной. Смертной. И ушли. Воплотились. Забыли всё — это было условие.

— А он?

Прекрати. Ты не веришь в это. ТЫ НЕ ВЕРИШЬ.

— Остался ждать. Драконы не воплощаются. Слишком много света — разорвёт любую оболочку. Он мог только смотреть. И посылать сны. Тысячу лет. Десять тысяч. Сто тысяч. Неважно. Он терпеливый.

В коридоре послышались шаги. Охранник — молодой, скучающий — заглянул в дверь.

— Всё в порядке, мэм?

— Да, — сказала Мурка. Голос не дрожал. Почти. — Просто… уточняю детали для протокола.

Охранник кивнул и ушёл. Шаги затихли.

— Вы не верите мне, — сказал Рыжик. Это был не вопрос.

— Нет, — сказала Мурка честно. — Я не верю. Я думаю, что вы больны. Возможно — опасно больны. И что мне нужно забыть этот разговор и вернуться к нормальной жизни.

— Это честно, — кивнул он. — Честнее, чем большинство.

— Но…

— Но?

Мурка помолчала. Внутри боролись два голоса — рациональный, который требовал уйти, и другой, который не имел названия, но был старше и глубже.

— Но я устала, — сказала она наконец. — Двенадцать лет одной и той же работы. Одной и той же квартиры. Одних и тех же снов, которые я глушу снотворным, потому что от них просыпаюсь в слезах. И если есть хоть малейший шанс… — она оборвала себя. — Нет. Глупости.

— Сегодня ночью — не пейте снотворное, — сказал Рыжик. Он снова сел в угол. Свечение потускнело — устал, наверное. — Просто один раз. Не как доказательство — как эксперимент. Если я сумасшедший — увидите обычный сон. Или кошмар. Или ничего. Утром забудете и вернётесь к нормальной жизни.

— А если нет?

— Тогда… придётся решать. Но это будет завтра. Сегодня — только эксперимент.

— Меня депортируют завтра утром, — добавил он. — Обратно в Мерзлоту. Или в Пекло — зависит от настроения чиновника. Вряд ли мы ещё увидимся. Поэтому просто… попробуйте. Один раз.

Она повернулась и пошла к выходу.

— Стена Огня — это дверь! — крикнул он ей вслед. — Он ждёт! Он устал ждать, но он всё ещё ждёт!

Дверь закрылась.

Мурка шла по коридору депортационного центра — мимо камер, мимо охранников, мимо плакатов «Нелегальная миграция — угроза стабильности». Руки дрожали. В голове — каша.

Бред. Просто бред.

Холодовой психоз.

Эмоциональная манипуляция.

Я ни во что не верю.

Но когда она вышла на улицу и посмотрела на восток — туда, где оранжевое марево Стены Огня размывало горизонт — что-то сжалось внутри.

Что-то старше тревоги. Узнавание.

Она знала все объяснения.

Она не знала, почему они не помогают.

Вечером она пришла домой. Разогрела овсянку в микроволновке. Посмотрела полсерии какого-то сериала про любовь — не запомнила ни сюжета, ни имён героев. Приняла душ. Легла в кровать.

На тумбочке стоял пузырёк со снотворным. Полный. Двадцать таблеток. Хватит на две недели, если по одной в день. На неделю, если по две.

Она протянула лапу.

Остановилась.

Сегодня ночью — не пейте снотворное. Просто один раз. Посмотрите, что увидите.

Эксперимент, — сказала она себе. — Научный подход. Контрольная проверка. Если увижу обычный сон — значит, он сумасшедший, и я была права. Если нет…

Нет, какое «если нет»? Конечно увижу обычный сон. Или кошмар. Или вообще ничего. Это просто проверка гипотезы.

Она убрала лапу. Повернулась на бок. Закрыла глаза.

Долго не могла уснуть — слишком привыкла к химической черноте, которую давало снотворное. Теперь темнота была живой, шевелящейся, полной образов и звуков.

А потом — провалилась.

Она летела.

Не падала — именно летела. Вокруг — бескрайнее сияние. Золотое, белое, оранжевое. Волны света накатывали и отступали, как прибой на берег, которого она никогда не видела.

Она была не кошкой. Была чем-то… большим. Лёгким. Правильным.

Осознанный сон, — сказал рациональный голос, но теперь он звучал далеко и неубедительно. — Люцидный сон. Конструкция подсознания.

Рядом — кто-то огромный. Тёплый. Знакомый до боли в сердце, которого у неё не было, потому что в этой форме сердец не существовало.

— Ты пришла, — сказал голос. Не ушами — всем телом. — Наконец-то. Я ждал так долго.

— Кто ты? — спросила она, и голос был не её — звенящий, поющий, сотканный из света.

— Ты знаешь. Вспомни.

Это просто сон, — сказала она себе. — Я контролирую. Сейчас проснусь.

Она не проснулась.

Вспышка. Образы. Бескрайнее сияние. Танец в протуберанцах. Два существа из света, переплетённые так тесно, что непонятно, где заканчивается одно и начинается другое. Счастье — такое острое, что больно. Вечность — такая долгая, что хочется плакать.

— Мы были вместе, — сказал голос. — Давно. В другой звезде, которая уже умерла и стала чёрной дырой. Ты хотела узнать, каково быть тяжёлой. Смертной. Уязвимой. Я не мог тебя остановить. Мог только ждать.

— Я… не помню.

— Ты согласилась забыть. Это было условие. Но я — не забыл. И не забуду. Никогда.

— Это просто сон, — сказала она вслух. — Конструкция моего подсознания. Я видела рыжего кота с бредовыми идеями, и мой мозг переработал информацию в сюжет.

— Возможно, — согласился голос. — Проверь.

— Как?

— Посмотри вниз. На мир. Расскажи, что видишь.

Она посмотрела. Далеко внизу — маленький шарик. Не лента — шар. С синими и коричневыми пятнами. С тонкой атмосферой. С городами, которые светились как искры.

— Теперь посмотри, откуда смотришь.

Она оглянулась — и увидела. Солнце. Звезда. Такая огромная, что разум отказывался воспринимать масштаб. И по её поверхности плавали… существа. Громадные. Сияющие. Живые.

— Это мы, — сказал голос. — *Это я. И другие. Мы живём здесь с тех пор, как звезда родилась. Мы будем жить, пока она не погаснет. Если…

— Если что?

— Если нас не убьют раньше.*

Свет становился ярче. Слишком ярким. Она зажмурилась, закричала —

И проснулась.

Потолок. Стены. Квартира. Серый рассвет за окном.

Щёки были мокрыми. Она плакала во сне.

Мурка села в кровати, прижав лапы к груди. Сердце колотилось. Но не от страха — от чего-то другого. От чувства, которое она не могла назвать.

Осознанный сон, — сказала она себе. — Подсознание сконструировало образы из того, что он говорил. Обычный механизм.

Но почему так больно?

Эмоциональная реакция на яркий сон. Нормально. Пройдёт.

Она посмотрела в окно. На востоке — оранжевое марево. Стена Огня. Край мира.

Или звезда.

Или дверь.

Нет, — сказала она себе. — Стена. Край. Я знаю, что это. Я не сумасшедшая.

Впервые за двенадцать лет она не была в этом уверена.