Тот, кто ждёт

В сердце звезды, где температура измеряется миллионами градусов, где материя существует в состоянии плазмы, где время течёт иначе, чем в холодном мире снаружи — Золотой раскрыл крылья.

Крылья из света. Тело из мысли. Сто двадцать семь тысяч лет жизни — по драконьим меркам это означало «подросток», «юнец», «тот, кому ещё учиться и учиться».

Драконы жили долго. Очень долго. Некоторые помнили рождение Вселенной — хотя их рассказы об этом событии противоречили друг другу настолько, что историки давно махнули крылом и записали всё как «мифы и легенды».

Золотой был молод. По меркам драконов — почти ребёнок. По меркам той, которую он ждал — вечность.

Его работа называлась официально: эманатор снов.

На практике это означало: сидеть в конвективной зоне, впитывать энергию термоядерных реакций, формировать из этой энергии мыслеобразы и посылать их на ночную сторону планеты, которая вращалась вокруг их звезды.

Восемь минут полёта со скоростью света — и сон достигал спящего кота, становился видением, предчувствием, идеей. Когда кот на Мурре внезапно понимал что-то важное, когда художник видел картину до того, как взял кисть, когда учёный просыпался с решением задачи — это дошла драконья мысль.

Золотой был хорошим эманатором. Лучшим в своём поколении, если верить отзывам начальства (а начальству верить не стоило, но приятно). Его сны были яркими, чёткими, запоминающимися. Шаманы Мерзлоты передавали их из поколения в поколение, не подозревая, что пересказывают чужие мысли.

Но вот уже тысячу лет у Золотого была проблема.

Серьёзная проблема.

Он был влюблён.

— Опять смотришь на третью планету? — голос раздался рядом, и Золотой вздрогнул.

Серебряный — старший дракон, наставник, зануда — проплыл мимо, оставляя за собой шлейф протуберанцев. Ему было два миллиона лет, и он считал своим долгом давать советы всем, кто младше. То есть — всем.

— Не смотрю, — соврал Золотой.

— Я вижу направление твоей эманации. Она идёт не на ночную сторону, а на дневную. В точку, где находится столица этих пушистых.

— Это… профессиональный интерес.

— Тысячу лет профессионального интереса к одной конкретной точке?

Золотой промолчал. Отпираться было бессмысленно.

— Она тебя даже не слышит, — продолжал Серебряный. — Пьёт какую-то химическую дрянь и спит без снов. Ты посылаешь ей рассветы — она видит черноту. Посылаешь музыку сфер — она слышит тишину. Посылаешь себя — она просыпается с пустотой.

— Я знаю.

— Тогда зачем продолжаешь?

— Потому что не могу остановиться.

Серебряный вздохнул — выброс плазмы на тысячу километров, красивый, если смотреть издалека.

— Ты молод. У тебя ещё миллионы лет впереди. Найдёшь другую.

— Нет.

— Почему?

— Потому что она — это она. — Золотой развернулся к наставнику. В его глазах — если можно назвать глазами сгустки сверхраскалённой плазмы — горел огонь. Не физический, хотя и он тоже. Другой. — Мы были вместе. Давно. До того, как эта звезда родилась. Мы танцевали в коронах молодых светил. Мы создавали туманности силой мысли. Мы были… — он замолчал, подбирая слова, — одним целым.

— И она ушла.

— Захотела узнать, каково быть тяжёлой. Плотной. Смертной. Я не мог остановить её — это был её выбор. Мог только ждать.

— И ждёшь уже…

— Миллион лет. Или больше. Я перестал считать.

Серебряный долго молчал. Потоки плазмы обтекали его тело, как река — камень.

— Она того стоит? — спросил он наконец.

— Да.

— Откуда ты знаешь? Ты её даже не видишь толком. Только чувствуешь — и то сквозь помехи.

— Этого достаточно. — Золотой снова повернулся к планете — крошечной точке в бесконечности, песчинке в океане. — Я помню, какой она была. И я знаю, какой станет, когда вспомнит. Это стоит любого ожидания.

Серебряный покачал головой — волна ряби по плазменному телу.

— Ты безнадёжен.

— Вероятно.

— Но если когда-нибудь она услышит — скажи мне. Я хочу увидеть.

Он уплыл вглубь звезды, оставив Золотого одного.

Золотой нырнул в конвективную зону — туда, где потоки энергии несли его, как река несёт лист. Здесь было хорошо думать. Здесь можно было вспоминать.

Он помнил её. Не эту — ту, прежнюю. Когда она была не кошкой, а чем-то из света. Они плавали вместе в коронах молодых звёзд. Танцевали в протуберанцах — он вёл, она смеялась (если можно назвать смехом модуляцию электромагнитного излучения). Были… чем-то. Чем-то, для чего не существовало слов ни в одном языке — ни плазменном, ни плотном.

Потом она сказала:

— Каково это — быть тяжёлой?

— Не знаю. Никогда не пробовал.

— Мы не знаем, что такое потеря. Не знаем страха. Не знаем боли. Мы вечны — но что значит вечность, если нечего терять?

— Зачем тебе терять?

— Чтобы понять, что значит — найти.

И ушла. Воплотилась. Забыла всё — это было условие. Нельзя быть смертной, помня вечность. Нельзя бояться потери, зная, что ты бессмертна.

А он остался.

Смотрел, как она рождается и умирает, рождается и умирает — сотни раз, тысячи. Каждый раз — другое тело, другое имя, другая судьба. Но искра — та же. Он узнавал её всегда. И посылал сны — напоминания, приглашения, любовные письма, написанные светом на темноте её сознания.

Она редко слышала. Иногда — просыпалась с непонятной тоской. Иногда — смотрела на небо дольше, чем нужно. Иногда — почти, почти вспоминала…

И снова забывала.

Тысячу лет назад она родилась серой кошкой с разными глазами. Он узнал её сразу — та же искра, тот же свет под слоями плоти. Начал посылать сны — ярче, настойчивее, чем когда-либо.

Она начала пить снотворное.

Это было больно. По-настоящему больно — хотя драконы не должны чувствовать боль. Каждую ночь он отправлял послание — и каждую ночь оно разбивалось о стену химической черноты.

Он не сдавался. Не мог сдаться. Не умел.

Сегодня что-то изменилось.

Золотой почувствовал это на рассвете по времени планеты — слабый отклик, как эхо в пустой пещере. Рыжий кот, тот слабый шаман с Мерзлоты, добрался до неё. Сказал слова. Посеял сомнение.

Она не выпила снотворное.

Впервые за три года.

Золотой сформировал сон. Самый яркий, самый чистый за всё время. Вложил в него всё: свет, тепло, воспоминание о том, как они были вместе. Образы, которые она должна узнать. Чувства, которые должна вспомнить.

И отправил.

Восемь минут полёта.

Он ждал. Смотрел на планету сквозь миллионы километров пустоты. Чувствовал, как его послание летит — маленькая искра в бесконечности, несущая миллион лет любви.

А потом — отклик. Слабый, едва уловимый, но настоящий.

Она услышала.

Впервые за тысячу лет — услышала.

Золотой закрыл глаза — если можно назвать это глазами — и позволил себе то, чего не позволял никогда.

Надежду.