Сон

Она летела.

Не падала — падать было бы страшно, а ей не было страшно. Не парила — парить было бы пассивно, а она двигалась, мчалась, неслась сквозь бесконечность.

Она летела.

Вокруг — сияние. Не свет в обычном понимании, не тот свет, который видишь глазами. Что-то большее. Что-то, что проходит сквозь тебя и становится частью тебя, и ты становишься частью него.

Золотое. Белое. Оранжевое. Оттенки, которым нет названий. Цвета, которые не существуют в мире плоти.

Волны накатывали и отступали — как прибой, только не воды, а энергии. Касались её — и она чувствовала каждое прикосновение всем своим существом. Она была не кошкой. Не телом. Была чем-то… большим. Лёгким. Правильным.

И рядом — кто-то.

Огромный. Тёплый. Знакомый до боли.

— Ты пришла, — сказал голос.

Он звучал не в ушах — их не было. Звучал везде одновременно: в свете вокруг, в волнах энергии, внутри неё самой.

— Наконец-то. Я ждал так долго.

Она хотела спросить: кто ты? где я? что происходит? Но вопросы казались неважными. Здесь, в этом месте, слова были лишними. Здесь понимали без слов.

— Я… — начала она, и собственный голос удивил её: звенящий, поющий, сотканный из чего-то невозможного. — Я не понимаю.

— Ты поймёшь. Вспомнишь.

— Что вспомню?

— Себя.

Вспышка. Образы — не картинки, а целые жизни, сжатые в мгновение.

Бескрайнее сияние. Две сущности — не тела, не формы, а узоры в потоке света — переплетённые так тесно, что непонятно, где заканчивается одна и начинается другая. Танец в протуберанцах — огненных выбросах размером с планету. Песня — не звуками, а частотами электромагнитного излучения. Счастье — такое острое, что почти больно. Вечность — такая долгая, что хочется плакать.

— Это… — она не могла найти слов. — Это были мы?

— Да.

— Когда?

— Давно. В другой звезде. До того, как она умерла и стала чёрной дырой. До того, как ты захотела узнать, каково быть смертной.

Новые образы. Она — та, прежняя, сияющая — говорит:

«Мы не знаем, что такое терять. Я хочу понять».

Он — огромный, золотой, бесконечно нежный — отвечает:

«Но ты забудешь меня».

«Ты напомнишь. Ты ведь будешь помнить?»

«Всегда».

И она уходит. Растворяется в потоке, опускается вниз, в тяжёлый, плотный, смертный мир. А он остаётся — смотреть, ждать, напоминать.

Тысячу лет.

Десять тысяч.

Миллион.

Мурка — та, которая была оценщицей, которая жила в однокомнатной квартире, которая пила снотворное — почувствовала, как что-то внутри ломается. Не от боли. От узнавания.

— Я помню, — прошептала она. — Я… начинаю помнить.

— Это только начало. — Голос стал мягче, теплее. — Ты вспомнишь всё. Когда будешь готова.

— Почему я забыла?

— Потому что так надо было. Нельзя быть смертной, помня вечность. Нельзя бояться потери, зная, что ты бессмертна. Ты хотела настоящего опыта — настоящего страха, настоящей радости, настоящей любви. Для этого пришлось забыть.

— И ты… ждал?

— Да.

— Сколько?

— Неважно. Ты стоила каждого мгновения.

Она хотела сказать что-то — что угодно — но слов не было. Только чувство, огромное, как эта звезда, в сердце которой они парили.

— Как тебя зовут? — спросила она наконец.

— Золотой. Так меня называют здесь. Настоящее имя — это модуляция плазмы в диапазоне частот, который твои нынешние уши не воспринимают. Но ты знаешь его. Где-то внутри.

И она знала. Не умом — чем-то глубже. Имя, которое было не звуком, а ощущением. Имя, которое означало «тот, кто ждёт» и «тот, кто любит» одновременно.

— Я должна вернуться, — сказала она. — Туда. В тело. В жизнь.

— Знаю.

— Я не хочу.

— Знаю. Но ты ещё не закончила. Есть что-то, что ты должна сделать.

— Что?

Свет вокруг изменился. Стал темнее. Тревожнее. Она увидела — не глазами, чем-то другим — космос. Звёзды. И что-то движущееся к ним: огромное, металлическое, холодное.

— Они называют себя Империей Клюва, — сказал Золотой. — Птицы. Они строят клетки вокруг звёзд — сферы из металла, которые собирают всю энергию. Для нас, драконов, это — смерть. Медленная, мучительная. Для вас, на планете — конец. Когда клетка замкнётся, ваше солнце погаснет. Вы замёрзнете.

— Сколько времени?

— Двадцать семь дней. Может, меньше.

Она почувствовала его страх — не за себя, за неё. За планету. За миллиарды существ, которые даже не знали, что им грозит.

— Что я могу сделать?

— Вспомнить. Кто ты. Что ты можешь. Найти других, кто поможет.

— Я не знаю как.

— Узнаешь. Ты всегда узнавала. Это одна из вещей, которые я в тебе люблю — ты никогда не сдаёшься. Даже когда забываешь, что можешь летать.

Свет начал тускнеть. Мир плыл, расползался по краям.

— Нет! — крикнула она. — Я не хочу уходить!

— Ты не уходишь. Ты просыпаешься. Это разные вещи.

— Я увижу тебя снова?

— Каждую ночь, если позволишь. Не пей эту дрянь. Просто спи. Я буду там.

— Обещаешь?

— Я ждал миллион лет. Что значит ещё несколько ночей?

Свет вспыхнул — ослепительно, болезненно — и погас.

Мурка открыла глаза.

Потолок. Стены. Трещина в штукатурке, которую она видела каждое утро. Квартира. Реальность.

За окном — серый рассвет. Пять тридцать утра, за три минуты до будильника, как всегда.

Щёки были мокрыми. Она плакала во сне.

Но это были не слёзы горя. Это были слёзы… она не могла подобрать слово. Узнавания? Возвращения? Чего-то, что было потеряно так давно, что она забыла, что потеряла?

Телефон зазвонил. Рабочий.

— Облезлова? — голос в трубке был хриплый, сонный. — Это Шерстюк из погранслужбы. Тот нелегал, которого вы вчера сдали — сбежал.

— Как сбежал?

— Авария транспорта во время этапирования. Грузовик перевернулся на повороте у третьего сектора. Трое раненых, один погиб, световой исчез. Если объявится — немедленно сообщите. Он опасен.

— Опасен?

— Все они опасны. Эти, из Мерзлоты. Чокнутые.

Связь оборвалась.

Мурка сидела неподвижно, глядя на телефон.

Рыжик сбежал. Тот, который говорил про огненного змея. Про стену, которая дверь. Про того, кто ждёт.

Совпадение?

Она посмотрела на пузырёк снотворного на тумбочке. Полный. Нетронутый.

Впервые за три года она выспалась без таблеток.

Впервые за три года она видела сон.

Впервые за три года она чувствовала, что мир — не то, чем кажется.

— Блять, — сказала Мурка Петровна Облезлова, оценщица красоты третьего разряда, вслух, в пустоту квартиры. — Во что я вляпалась?

За окном оранжевое марево Стены Огня пульсировало в такт её сердцу.

Или ей так казалось.