Денежкин Камень
Лев Семёныч позвонил в среду вечером, спустя без малого две недели после Аракаевской.
— Сергей, добрый вечер. Левинзон. Не отвлекаю?
— Нет.
— Я по вопросу прошлой просьбы. Денежкин Камень. У вас на эти выходные свободно?
Сергей посмотрел в свой график на холодильнике — вырванный из ежедневника лист, прилеплённый магнитом из Чехии (Чехия — память о медовом месяце с Зардой, лет двенадцать назад, когда они ещё пили вместе и говорили на одном языке). На субботу-воскресенье у него стоял хвостик — групповой выезд на Конжаковский, но контора перенесла его на следующую неделю из-за прогноза.
— Свободно.
— Вы не возражаете против ночёвки в избе у Шарпинской поляны? Я понимаю, что однодневный маршрут короче, но в моём возрасте...
— Не возражаю. С ночёвкой даже логичнее. На вершине погода может стать.
— Прекрасно. Я оплачу частный тариф. Беса возьмёте?
Сергей сделал паузу. Лев Семёныч произнёс кличку собаки — а Сергей ни в Бажуково, ни в ГАЗели её не называл.
— Возьму. А вы откуда знаете, как зовут собаку?
— Вы её в машине окликнули, когда мы приехали в гостевой. «Бес, лежать». Я слышал.
Сергей не помнил. Но сказал «понятно» и продиктовал, что брать. Тёплый спальник. Запасные носки. Термос. Лыжи или снегоступы — он привезёт сам.
В пятницу вечером Сергей собрал рюкзак. В субботу выехали в четыре утра, в темноте.
ГАЗель шла плохо. Печка дула вяло, дворники по сухому стеклу скрипели, и Бес в кабине вёл себя странно — не лёг, как обычно, а сидел и смотрел в дорогу. На сто пятидесятом километре, около поворота на Серов, Бес вдруг начал тяжело дышать, потом его вырвало на коврик. Сергей съехал на обочину.
— Чего ты, дядя?
Бес виновато моргал. Сергей вышел, протёр коврик снегом, дал собаке воды из термоса. Бес выпил, сел смирно — виноватый и серьёзный, как ребёнок, признающий, что съел чужую конфету.
— Поехали.
Так они потеряли минут двадцать, не больше. Лев Семёныч ждал в Покровск-Уральском, как договаривались, в маленькой гостинице «Северянка». Когда Сергей подъехал, Лев Семёныч уже стоял у крыльца с рюкзаком — небольшим, аккуратным, чёрным.
— Вы вовремя.
— Бес блеванул на трассе.
— Бывает. Поехали.
К полудню они доехали до края заповедника, оставили машину на условленной стоянке у егерей, расплатились с егерем за разрешение. Дальше — на лыжах, по торной лыжне, через сосняк, к Шарпинской поляне. Двенадцать километров.
Лев Семёныч шёл ровно. Не быстро, но ровно — он не уставал на затяжных подъёмах, не сбивался с дыхания. У этого старика было где-то спрятано второе сердце, не иначе.
Бес бежал то впереди, то сзади. На середине пути Сергей заметил, что Бес держится ближе к Льву Семёнычу, чем к нему. Это было новое. Обычно собака шла рядом с хозяином.
— Бес, ко мне.
Бес подбежал. Но через сто метров опять оказался у ноги Льва Семёныча.
— Странно.
— Что? — спросил Лев Семёныч, не оборачиваясь.
— Идёт за вами.
— Может, я ему понравился.
— Может.
К поляне подошли в третьем часу. Изба стояла в сосновом колке у самой кромки — старая, бревенчатая, добротная, с печкой-буржуйкой и тремя нарами. Рядом — поленница, вода в проруби в ручье, удобство в виде покосившегося домика метров пятнадцать от избы. Всё, как и должно быть.
Сергей растопил печку. Лев Семёныч вышел набрать воды. Бес лёг у двери, головой к выходу, и не сводил глаз с уходящей фигуры.
К пяти часам в избе стало тепло. Сварили простой ужин — гречка с тушёнкой, чай. Лев Семёныч ел неторопливо, аккуратно, как ест человек, привыкший есть один. После ужина Сергей вышел покурить — он курил редко, но в горах любил один-два раза за поездку. Лев Семёныч остался у печки.
Когда Сергей вернулся, Лев Семёныч сидел на скамеечке у печки и смотрел в огонь. Бес лежал у его ног.
Сергей сел напротив. Молчали минуту.
— Сергей, — сказал Лев Семёныч, не отрываясь от огня. — У меня есть к вам разговор. Если позволите.
— Говорите.
— Я в Аракаевской вам сказал: я тоже услышал. Это правда. Но я не сказал, что услышал я. Хотите знать?
Сергей подумал.
— Хочу.
— Я услышал то же, что и вы. Ваш голос в гроте, на языке, которого я не знаю. Так бывает в редких местах с редкими людьми. Это не призраки и не паранормальное. У этого есть несколько описаний в академической этнографии — у Резникова в семидесятых, у наших сибиряков в восьмидесятых. Звуковая обратная проекция в полостях с особой акустикой. На уровне терминов всё, что нужно, у науки есть. На уровне переживания этого мало.
— Я не сибиряк.
— Вы тоже не призрак. Вы человек, у которого устроена нервная система так, что в редких местах с него начинает стекать звук. Это не уникально. Это просто редко. У меня племянница такая же — она на Алтае один раз в избушке услышала своё пение, которого никогда не пела. Я вам её историю в подробностях рассказывать не буду, но факт записан.
— Зачем вы мне это говорите?
— Потому что в одиночку с этим живут плохо. А спросить почти не у кого. Я не предлагаю вам себя как учителя — я не учитель. Я просто говорю: бывает. И ещё: если в Денежкине будет повторяться, не пугайтесь. Это не диагноз, это особенность.
Сергей посмотрел в огонь.
— У меня в роду шахтёры, — сказал он, как в Аракаевской.
— Помню. Шахтёры тоже слышат всякое в забоях. У них для этого свои слова есть, их в книжки не записывают.
— Откуда вы знаете про шахтёров?
— Я был доцентом истфака УрГУ. Тридцать лет на одном факультете. Урал я знаю не по книжкам.
Сергей кивнул. Лев Семёныч полез в свой рюкзак, вытащил оттуда тонкую книжицу в кожаном переплёте.
— Возьмите. Можете не читать. Положите на тумбочку. Иногда такие вещи действуют через подушку.
— Что это?
— Записки одного нашего уральского геолога двадцатых годов. Малоизвестная вещь. Без сказов и без прикрас. Просто человек ходил по Северному Уралу и записывал странности — звуки, голоса, ощущения. Без выводов. У него была установка: записывать как есть и не искать объяснений.
Сергей взял книжку. Кожа была мягкая, потёртая, переплёт ручной. На корешке тиснение — фамилия «Иволгин».
Сергей потёр переплёт большим пальцем. Имя ему отчего-то показалось знакомым, но он не вспомнил откуда.
— Спасибо.
— Не стоит. И спать ложитесь пораньше. Завтра по графику мы выйдем в шесть.
Они легли. Сергей долго лежал на нарах, глядя в чёрный потолок избы. Лев Семёныч уснул быстро, дышал ровно. Бес устроился у ног Льва Семёныча, не у Сергея — впервые за всё время с собакой такое.
Сергей закрыл глаза. На секунду — на одну секунду перед сном — у него заныла правая щиколотка. Тонко, ниже сустава, как давнее обморожение, которого никогда не было.
Уснул.
В шесть встали. К семи — на лыжах, на верхнем тропе. Снег скрипел свежий, ночью довавалило. Шли ходко. Лев Семёныч шёл сзади, Сергей вёл, Бес, на удивление, бежал у Сергея в этот раз — не у Льва Семёныча. Сергей на это обратил внимание, но вслух ничего не сказал.
К плато подошли в одиннадцать. Это был тот участок, где лес заканчивается, и начинается курумник под снегом, среди чахлых берёзок, через которые ветер тянет постоянно. Денежкин Камень — спокойная гора, без скалолазных трудностей, но в феврале наверху всегда дует, и видимость может за пять минут упасть до двадцати метров. Сергей посмотрел на горизонт — пока чисто.
— Привал на десять минут, — сказал Сергей.
Они скинули рюкзаки, выпили из термоса. Лев Семёныч сел на свой рюкзак, Сергей стоял. Бес обнюхивал курумник.
И тут Бес внезапно сорвался — побежал в сторону леса, вниз по склону, по своему следу. Не залаял, не оглянулся. Просто рванул.
— Бес!
Сергей попытался свистом — Бес не остановился. Через двадцать секунд собака исчезла за деревьями.
— Сволочь.
— Бывает с лайками, — сказал Лев Семёныч ровным голосом. — Учуял что-нибудь.
— Я пойду.
— Не обязательно. Вернётся.
— У меня собака пятнадцать минут будет искать дорогу. Через час я её не найду. Я схожу.
— Хорошо. Я тут подожду. Не торопитесь, я в порядке.
Сергей надел рюкзак, пошёл вниз, по своему следу. Бес ушёл по лыжне, потом свернул вправо, в густятину молодого кедрового подроста. Сергей пошёл за ним. Снег под подростом был неровный, выламывало лыжи, два раза он останавливался, освобождал крепления.
Минут через двадцать Сергей нашёл собаку. Бес стоял у поваленной ели, нюхал что-то, и при появлении Сергея посмотрел спокойно, как будто только что не убегал.
— Ты идиот?
Бес моргнул. Сергей пристегнул его на короткий поводок, повёл обратно. К плато вернулись сорок минут спустя.
Лев Семёныч стоял на том же месте, где они оставили рюкзаки. Но стоял по-другому. Лицом к вершине, спиной к спуску. Руки за спиной, ладони одна на другой — правая ладонь сверху, левая снизу. Стоял неподвижно. Не двигался даже от ветра, который бил в лицо.
Сергей остановился метрах в двадцати позади. Бес сел на лыжню у ноги, тоже замер.
Сергей посмотрел на этого старика, стоящего на курумнике под голым уральским небом, со скрещёнными за спиной руками, в позе которой Сергей нигде не видел. И ему стало холодно — не от ветра.
— Лев Семёнович.
Лев Семёныч обернулся. Лицо у него было обычное.
— Нашли?
— Нашёл. Идём дальше.
Они пошли дальше. До вершины было ещё минут сорок ходу — пологий тягун по куруму под снегом. Ветер крепчал, на вершине должно было дуть сильнее.
Дошли в час дня. На вершине — каменная пирамида с табличкой, флагом и металлической капсулой для записок. Видимость хорошая, но не выдающаяся: на западе горизонт смазан низкой пеленой.
Сергей встал у пирамиды, снял капюшон. Лев Семёныч встал в трёх шагах, тоже без капюшона. Бес сел между ними, смотрел на запад.
И тут пошло.
У Сергея загорелась правая щиколотка. Не сильно, как ожог, не как обморожение. Тонко, ниже сустава, в одной точке — две точки на коже, как от старого укола. Жар расходился по щиколотке кругом. Сергей этого не ждал — он ничего не ждал, он просто стоял на вершине.
И в эту же секунду перед глазами у него стала картинка. Не вспышка, не сон, не галлюцинация. Кадр — секунды три. Пыль в воздухе, такая, какой бывает в воздухе летом в степи. Тамариск низкий, корявый. Глиняная кружка у тропы — расколотая на три части, в неё намёлся песок. И — это было самое странное — Сергей знал, что эту кружку он уже видел. Не в кино, не в музее, не во сне. Видел.
Кадр прошёл. Щиколотка ныла ещё минуту, потом перестала.
Сергей стоял молча. Лев Семёныч не двигался.
Через некоторое время Сергей сказал:
— Мне идти на спуск.
— Хорошо. Идёмте.
Они пошли вниз. На обратном пути не разговаривали. Бес на этот раз шёл у ноги Сергея, плотно. К избе подошли в шестом часу. Сергей растопил печку, согрел чай. Лев Семёныч поел и лёг.
Сергей не лёг. Сел у печки, расшнуровал ботинок, спустил шерстяной носок, посмотрел на правую щиколотку.
Кожа была чистая. Никаких точек, никакой красноты. Но он точно помнил, как горело.
Сергей надел носок обратно. Сидел у огня.
В семь утра следующего дня они вышли на лыжню, к десяти были у машины, к двум — в Покровск-Уральском. Лев Семёныч сошёл у «Северянки», поблагодарил, попрощался коротко.
— До связи, Сергей. Книжку положите рядом с кроватью.
— Положу.
— И ещё. Я бы хотел, может быть, в марте, в Екатеринбурге, угостить вас кофе. Поговорить. Без маршрута. Не торопитесь, скажете, когда будете готовы.
— Хорошо.
Лев Семёныч ушёл в гостиницу. Сергей поехал в Екатеринбург. Бес лежал у двери, не клал голову на бедро.
Дома — тот же чай с тёщиным чайником, та же кухня, тот же вид в темень. Сергей разделся, прошёл в спальню. Положил книжку Иволгина на тумбочку, под лампу.
Сел на кровать. Снял носок. Посмотрел на щиколотку. Кожа чистая. Никаких следов.
И тут Бес зашёл в спальню. Подошёл к кровати, лёг у Сергея в ногах. И положил морду на правую щиколотку Сергея — точно туда, где горело.
Сергей замер.
Бес лежал спокойно, дышал ровно, не открывая глаз.
— Что ты, дядя.
Бес не ответил. Бес лежал.
Сергей погладил его по голове. Бес чуть приоткрыл глаз, моргнул и опять закрыл.
— Ладно, — сказал Сергей. — Ладно.
Он откинулся на подушки, оставил собаку, как она легла. Перед сном он взял книжку Иволгина, открыл наугад. Посередине страницы было одно предложение, выделенное тире:
— И я понял, что услышал я не голос, а моё собственное молчание, развёрнутое во времени.
Сергей перечитал дважды. Потом закрыл книжку, выключил лампу. Бес у ног дышал ровно. За окном Екатеринбург жил своими редкими окнами в темноте.
Сергей уснул, и во сне ему показалось, что он слышит, как кто-то за стеной поправляет повязку — лёгкое касание справа налево, по правой ключице. Он не понял, чьей. Не вспомнил, когда проснулся.