Кофейня без вывески
В субботу в начале марта у Сергея на ГАЗели подвели тормоза.
Передние колодки стирались давно — он их собирался менять весной, но «весной» в Екатеринбурге понятие гибкое, и в первый по-настоящему тёплый день, когда плюс пошёл с дороги в придорожные канавы, тормоза начали проедать металл по металлу. Сергей записался в сервис на Малышева — субботнее утро, час ожидания.
Бес поехал с ним. В сервис Беса не пускают, но в Екатеринбурге между сервисом и Малышева — три перекрёстка, и за углом, в полуподвале старого жилого дома, имелась кофейня без вывески. Дверь как дверь, спускаешься по железной лестнице, кто знает — заходит, кто не знает — проходит мимо. Хозяин когда-то говорил, что вывеска — это форма саморекламы, а саморекламы он не любит.
Сергей оставил ГАЗель на сервисе, объяснил мастеру про колодки. Мастер сказал: «Час с копейками». Сергей кивнул, повёл Беса по тротуару. Снег на тротуаре подтаял, под ним — лёд. Бес шёл аккуратно, как старичок, опасающийся гололёда. Сергей тоже шёл аккуратно. Они спустились по железной лестнице. Сергей открыл дверь.
В кофейне было четыре столика. За одним сидел молодой парень с ноутбуком — что-то писал, не поднял головы. За другим — две женщины предпенсионного возраста, говорили вполголоса, обсуждали платье, которое одна из них, кажется, носила в восемьдесят пятом. Третий столик — пустой. Четвёртый — большой, на четверых, у окна, выходящего во двор-колодец, в котором лежали голуби и снег.
Сергей сел у большого. Бес лёг у ног. Подошёл хозяин — седой мужик в чёрном фартуке, с татуировкой на запястье в виде якоря. Сергей заказал американо без сахара и сэндвич.
— Собаке воды?
— Воды, спасибо.
Хозяин принёс кофе, сэндвич, миску с водой. Бес попил, лёг обратно, моргнул один раз. Сергей открыл сэндвич, обнаружил там маслины, которых не любил, выковырял их вилкой на край тарелки. Стал есть.
Книжка Иволгина лежала у него в кармане куртки. Он её читал по чуть-чуть — по странице, по две за вечер. Книжка цеплялась медленно. Геолог писал коротко, без украшений, иногда с грубоватым уральским юмором: «День ходил по западному склону. Услышал, как поёт камень — низко, в самой кромке. Разводил костёр, костёр пел в ту же ноту. Уху приготовил, уха не пела». Сергей за этой манерой читал что-то знакомое — будто бы автор был ему дальний родственник. Он, конечно, никаким Иволгиным родственником не был.
Дверь открылась. Спустилась женщина в чёрном пуховике с капюшоном. Сергей мельком на неё посмотрел и обратно к сэндвичу. Бес поднял голову.
Женщина сняла капюшон. Тёмные волосы коротко, серые глаза — такие глаза, которые не сразу замечаешь, потому что они скромного цвета, но потом, когда заметишь, перестают быть скромными. На левой щеке — родинка размером с зерно проса. Лет ей было около сорока, может, чуть больше.
Она оглянулась — все столики либо заняты, либо одноместные. Свободный — только тот, за которым сидит Сергей.
— Извините, — сказала она, подойдя. — Можно к вам? Других нет.
— Да, пожалуйста.
Голос у неё был спокойный, без интонации «я вас не побеспокою?». Села напротив, через большой стол. Расстёгнула пуховик. Под пуховиком — серый свитер крупной вязки, мужской, явно не свой — отцовский или дедовский, не размер для женщины. Сергей это отметил машинально, как все мелочи отмечают мужики, которые много времени проводят в одиночестве.
Хозяин подошёл. Она заказала эспрессо и бублик с маком, тёплый.
И в этот момент Бес встал.
Сергей покосился — собака редко вставала в кофейне без причины. Бес обошёл стол с её стороны, осторожно, и лёг у её ног. Не у Сергея. Не отдельно. У её ног, мордой вперёд, как собака, которая ждёт хозяина с минуты на минуту.
Женщина посмотрела вниз.
— Ой. Простите, она ваша?
— Он. Бес. Странно, обычно не ходит к чужим.
— Не помешает?
— Вам?
— Мне нет.
— И мне нет.
Она наклонилась, погладила Беса по голове. Бес моргнул длинно, прикрыл глаза. Сергей в этот момент почувствовал слабое гудение в висках — не сильное, как в Аракаевской, а такое, как когда давление меняется. Он списал на тёплый день и кофе.
Принесли её эспрессо и бублик. Бублик был тёплый, с тёмной коркой, мак чёрной точкой по верху, дырка ровная, как просверлённая. Хозяин поставил его перед ней на маленькой деревянной доске, без тарелки. Варвара поблагодарила. Села обратно. И — Сергей это почему-то заметил, отвлёкшись от сэндвича — подвинула доску так, чтобы дырка бублика смотрела точно вверх, на потолок. Сама не замечая, что делает. Через несколько секунд дырка чуть отклонилась к окну. Варвара мизинцем подровняла. Ещё через минуту — снова подровняла. Трижды. Потом замерла, посмотрела на свою руку, как чужую, и убрала её под стол.
Бублик она не разломила сразу. Сидела, пила эспрессо, смотрела на этот круг с дыркой посередине, и в правой ладони у неё что-то тянулось — тонко, без боли, как затёкшая мышца, которой некуда деться.
Сергей доедал свой сэндвич. Они молчали — нормальное случайное молчание двух чужих людей за общим столом. Парень с ноутбуком стучал по клавишам. Женщины в углу вспоминали восемьдесят пятый.
Книжка Иволгина лежала между ними на столе — Сергей её машинально достал и положил, чтобы потом, после еды, ещё страницу прочесть.
Женщина на книжку посмотрела.
— У вас Иволгин?
Сергей поднял глаза.
— Да. Знаете?
— Знаю. Самиздат пятьдесят восьмого. У меня в реставрационной такая лежит, мой учитель когда-то принёс.
— Реставрационная?
— Я реставратор. Невьянск. Иконы.
— Понятно. Сергей.
— Варвара.
Они через стол протянули друг другу руки. Рукопожатие у неё было сухое, твёрдое, как у мастера, который привык работать с инструментом. Не девичье.
— А вы откуда Иволгина читаете?
— Один знакомый дал. Сказал — для бессонных ночей.
— Помогает?
— Не помогает и не мешает. Пишет хорошо. Без выпендрёжа.
— Это правда. У меня учитель его очень любил. Говорил, что Иволгин одной фразой держит то, что другие держат на трёх страницах.
Сергей кивнул. У Варвары — он это отметил случайно — была одна привычка, бывающая у людей, работающих с малыми вещами: она говорила, не отвлекаясь на лишние движения. Сидела ровно, говорила ровно, чашку не теребила.
— А вы по горам, видимо?
— Откуда?
— Куртка. Перчатки. Ботинки. Не туристические, рабочие. Инструктор?
— Инструктор.
— Понятно.
Они поели. Поговорили ещё минут десять — о книжке, о том, что в Невьянске зимой холоднее, чем в Екатеринбурге, о том, что собака какой породы (лайка-полукровка), о том, как старому хозяину этой кофейни приходит идея не вешать вывеску. Не о мистике. Не о вершинах. Не о ликах под олифой.
Сергей закончил кофе, посмотрел на часы. Тормоза в сервисе, наверное, уже сделали.
— Мне ехать, — сказал он. — Спасибо за компанию.
— Спасибо вам.
Он встал, надел куртку. Куртка была старая, на молнии, с отложным воротником на флисе. Воротник не сел — один край завернулся внутрь. Сергей этого не заметил.
Варвара тоже встала — не уходить, а пропустить его к проходу. Бес поднялся следом. И вот в этот момент — Варвара, не подумав, на автомате, как поправляют ребёнку шарф или мужу галстук, — подняла правую руку и поправила Сергею воротник. Справа налево, лёгким касанием по правой ключице.
Поправила и замерла.
В голове у неё ничего не было — только короткое: «зачем я это сделала».
Сергей в эту секунду тоже замер. Он не привык, чтобы ему поправляли воротник посторонние. Но рука его — машинально, без участия головы — поднялась и легла сверху на её правую. Правая ладонь сверху, без пожатия. Касание длилось секунду, может, две.
В висках у него ударило. Не как в Аракаевской — другим способом. Как будто большой колокол ударил один раз и затих.
Они отдёрнули руки одновременно.
— Извините, — сказал Сергей.
— Это я, — сказала Варвара.
Никто не понял, за что извинялся.
Бес стоял рядом и смотрел на них обоих. Хвост у него был приподнят, но не вилял. Уши прямые, без напряжения. Сергей этого не заметил — он смотрел в пол.
— Сергей, — сказала Варвара. — Дайте мне ваш номер. На всякий случай. Если книжка попадётся другая, я могу подсказать.
— Хорошо.
Он продиктовал. Варвара записала в телефон, дала свой. Они оба сделали вид, что это обычное дело — обмен номерами в кофейне.
— Хорошего дня, — сказал Сергей.
— И вам.
Он повёл Беса по железной лестнице наверх. У выхода Бес впервые при Сергее — обернулся. Сел на верхней ступеньке, смотрел вниз, в кофейню, где осталась Варвара. Долго. Сергей дёрнул поводок.
— Бес, идём.
Бес не сразу пошёл. Через секунду пошёл. Но когда они уже были на улице, Сергей оглянулся на собаку — Бес шёл с другим выражением. Не то чтобы понурым. Но как будто чему-то удивлялся. Уши лежали обычно. Только взгляд был у Беса не такой, какой Сергей у него знал.
В сервисе тормоза действительно сделали. Сергей расплатился, сел за руль. Бес запрыгнул на пассажирское, лёг — но не положил голову на бедро, как обычно. Лёг отдельно, у двери.
Сергей выехал со двора сервиса, поехал домой.
В висках до самого Пионерского ровно гудел тот самый затихший колокол.
Дома он сел на кухне, заварил чай. Достал из кармана телефон, посмотрел. В контактах появилась запись: «Варвара Невьянск». Он на неё посмотрел, не стал ничего трогать. Положил телефон на стол.
Бес лёг у его ног. Сергей опустил руку, потрепал собаку по шее. Бес вздохнул долгим вздохом — таким, каким вздыхают собаки, когда им нужно что-то сообщить, но способов нет.
— Ну, — сказал Сергей. — Странный был день.
Бес моргнул.
* * *
Варвара после ухода Сергея просидела в кофейне ещё двадцать минут. Она допила свой эспрессо. Бублик так и не разломила сразу — сначала допила вторую чашку, которую хозяин в фартуке принёс ей, не спросив. Потом, уже собираясь уходить, всё-таки разломила бублик пополам — ровно на две половины, по той линии, какую сама себе наметила глазом. Одну половину съела на месте, медленно. Другую завернула в бумажную салфетку и положила во внутренний карман пуховика. Не подумав. Никогда раньше она еду в карман не клала.
Голова у неё работала не на цифрах. Это редко с ней бывало — обычно она в любой ситуации могла себе сказать словами, что сейчас. Сейчас слов не было. Было только короткое: «ты только что поправила воротник постороннему мужику. Зачем?»
Варвара никогда никому в жизни не поправляла воротник посторонним. Своему мужу, если бы был, поправила бы. Маме иногда. Отцу — пока был жив, до её двенадцати лет — поправляла, она помнит. А посторонним — никогда.
Она посмотрела на свою правую руку. Рука как рука. Пальцы рабочие, в порезах от стамесок.
В висках у неё гудело. Она это списала на крепкий эспрессо, два подряд.
Поднялась по железной лестнице, вышла на улицу. До поликлиники, где её ждала мать, было пять минут пешком. Она пошла.
Мать стояла у входа, в своём старом пальто, замёрзшая. Поликлиника закрылась — приём был последний.
— Что так долго?
— Кофе пила.
— Двух часов на кофе?
— Мам, не цепляйся.
Мать посмотрела на неё, как умеет смотреть. Варвара выдержала.
Мать застегнула пальто, подняла воротник — он у неё всегда стоял неровно, она его не любила застёгивать, но в марте без воротника холодно. Варвара по привычке протянула руку, подровняла матери воротник — справа налево, лёгким касанием по правой ключице.
Замерла.
Дважды за день. Один и тот же жест.
Мать ничего не заметила. Мать сказала:
— Отвезёшь?
— Да, мам.
Они пошли к машине.
В машине Варвара сидела молча. Мать что-то рассказывала про невестку соседки — Варвара кивала, не слушая. В голове было одно: «дважды за день, и оба раза — справа налево». Что это значит — она не знала, но что-то значит, и это «что-то» сейчас в неё капало, как вода из плохо закрытого крана.
Дома она не ела. Сразу легла. Лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок. На тумбочке стоял её мобильный. Она его взяла, нашла в контактах «Сергей. Кофейня». Долго смотрела на номер. Не позвонила, не написала. Положила телефон обратно.
Уснула далеко за полночь.
* * *
Через два дня, во вторник вечером, Сергей сидел дома и думал. Думалось плохо — одна и та же картинка крутилась: воротник, рука сверху, гудение в висках. В конце концов он взял телефон, нашёл «Варвара Невьянск», написал короткое:
— Спасибо за компанию.
Отправил. Положил телефон. Через десять минут пришёл ответ:
— И вам.
Всё.
Он закрыл переписку. Бес лежал у ног. Сергей посмотрел на собаку. Бес моргнул.
— Что, дядя?
Бес не ответил. Бес лежал.
В голове у Сергея в эту секунду — он и сам бы не объяснил почему — встала картинка из книжки Иволгина, которую он читал прошлой ночью: «День шёл по западному склону. Услышал, как поёт камень».
Сергей не слышал, чтобы пел камень. Но в этот вечер он слышал, как у него в груди ровно стучит сердце, и ритм был не его обычный, а чужой. Кому-то ещё.
Он лёг спать рано.