Никифорка
В понедельник после той кофейни Варвара пошла в мастерскую, как обычно — в восемь утра, пешком через ещё сонный Невьянск, в термосе кофе с молоком.
В мастерской она первым делом сняла с Огневидной полотняное покрывало. Лик за прошедшую неделю — с тех пор как Варвара впервые увидела свою родинку — лежал так же, как она его оставила: огненный фон, женское лицо без младенца, на левой щеке — чёрная точка размером с зерно проса. Варвара эту точку успела за неделю принять. Не объяснить — а просто принять, как принимают новость о родственнике, о котором не знали.
Сегодня она работала глазами — снимала тончайший слой копоти с радужек. У Огневидной радужки тёмно-карие, почти чёрные, без белков — характерная иконописная манера. Варвара под бинокулярной лупой счистила копоть со зрачка правого глаза. Зрачок проступил — большой, чёрный, с лёгкой прожилкой более светлого пигмента посередине.
Варвара остановилась.
В тонкой светлой прожилке внутри зрачка — она это сначала подумала, что показалось — было что-то тёмное. Чёрная точка. Не пигментная — она работала с пигментами тринадцать лет, она знала, как ложится ламповая чёрная и как ложится случайное. Эта точка была положена кистью.
Варвара сменила лупу на более сильную. Сорок крат.
В правом зрачке Огневидной, в светлой прожилке, была написана микроскопическая фигура. Меньше полпроса. Различить детали почти невозможно — даже в сорок крат. Но Варвара различила: животное. С длинной мордой. С ушами. Чёрное.
Она отстранилась от лупы. Посмотрела в потолок, моргнула несколько раз. Снова к лупе.
То же самое.
Варвара когда-то слышала про эту технику — её знали в нескольких русских школах, упомянуто в двух-трёх журнальных публикациях двадцатого века, одна спорная работа лежит в фондах Третьяковки. Микроиконография в зрачках. Очень редкая. Смысл: иконописец писал в зрачке Богоматери крошечную сцену — то, что Богоматерь видит, на что она смотрит. Это не предназначалось для зрителя. Это писалось мастером для себя — между ним и иконой, разговор без свидетелей. Зритель никогда не должен был это увидеть. Только следующий мастер при реставрации мог обнаружить.
Варвара тринадцать лет реставрирует и впервые встречает такое.
В правом зрачке Огневидной — зверь.
Она наклонилась к левому зрачку, счистила тонкий слой. Под ним — то же. То же животное, та же поза.
Огневидная видит зверя. И зверь — в её обоих глазах.
Варвара отстранилась. Положила тампон на блюдце. Сняла лупу. Посмотрела на икону без увеличения — обычный женский лик в огне, без младенца, с её родинкой. Никакого зверя глазами не видно. Только под сорок крат.
Она вспомнила. Иван Гаврилович однажды сказал: «Бывает, икона смотрит сквозь зрителя на что-то, что зритель не видит. И если глаза твои достаточно тонки, ты узнаёшь, на что». Варвара тогда не поняла, посчитала за метафору. Сегодня поняла.
Огневидная смотрит на зверя.
Варвара накрыла икону полотном. Поработала ещё час, машинально, по уже расчищенной кайме. Пальцы плохо держали инструмент. К двенадцати ушла в буфет, выпила чай. Не съела ничего.
В четыре часа уехала домой раньше обычного.
* * *
Той же ночью Варваре приснился сон.
Она стояла в комнате — не в своей. Низкий потолок, тёмные деревянные балки. Воздух холодный, сухой. На столе горела масляная лампадка — тонкий жёлтый огонёк. Перед лампадкой лежал свиток, пергаментный, развёрнутый. На свитке — буквы, греческие, мелкие. Варвара во сне знала, что это греческие, хотя греческий она не учила.
Она сидела не в кресле — на скамеечке, низкой, монастырской. Перед ней на столе — кроме свитка — деревянная подставка с тонкими кистями и горшочки с пигментом. Один — киноварь, ярко-красный. Один — охра. Один — белила.
Она знала, что должна писать.
Тут на стол прыгнул кот.
Кот был серый с белым пятном на груди, длинный, тощий, монастырский. Морда у него была длинная, как у всех монастырских котов, хвост подёргивался. Он сел рядом со свитком и посмотрел на Варвару.
Глаза у кота были зелёные. Расширенные. Смотрящие в лоб, как смотрят люди.
Варвара во сне сказала ему вслух:
— Никифорка, не лезь к лампадке.
Откуда она знала имя — она не понимала и во сне. Имя пришло ровно, как приходят имена детей или родственников.
Кот мяукнул один раз — высоким голосом, не своим, как будто это не он мяукнул, а кто-то за него. Подошёл к лампадке. Понюхал. Сел.
Варвара хотела взять кисть. Но рука не слушалась — рука была другая, не её, мужская, с грубоватыми пальцами. Она посмотрела на руку — рука была не Варварина. Это была рука, которой она сейчас держала кисть, но эта рука не могла быть её.
Кот шевельнул хвостом. Хвост коснулся лампадки. Лампадка качнулась.
Варвара, или тот, кем она была, потянулся за лампадкой — поправить.
Она проснулась.
Сидела в темноте своей комнаты в Невьянске, простыня на ней сбилась, в груди стучало.
Включила свет. Посмотрела на руку. Рука была её — обычная, в порезах от стамесок.
Часы — половина четвёртого.
Варвара встала, пошла на кухню. Зажгла свет. Поставила чайник. Села за стол. Взяла блокнот — у неё на кухне всегда лежал блокнот для списка покупок. Открыла на чистой странице. Подержала ручку.
Записала:
«Никифорка. Свиток. Лампадка. Греческие буквы. Кот серый с белым пятном. Рука — не моя».
Перечитала. Хотела что-то добавить. Но сон уже распался — она помнила слова, но не помнила, в каком порядке, и куда смотрела во сне, и что должна была писать.
Чайник засвистел. Варвара заварила. Пила, сидела до пяти. Потом легла обратно. Лежала до семи, не уснула.
Утром перед работой Варвара взяла этот листок из блокнота, посмотрела на него последний раз, разорвала на четыре части и выкинула в мусорное ведро. Она не любила хранить записи о снах. Сны — это сны. Если что-то важное, оно вернётся. Если не вернётся — то и не было важным.
Никифорка не вернулся к ней в ближайшие дни. Но когда она вечером следующего дня снова раскрыла Огневидную, чтобы продолжить работу, Варвара сначала, прежде чем браться за тампон, наклонилась к лупе и долго смотрела в правый зрачок лика.
Зверь там был. Он был именно зверем — не котом, не собакой. Длинная морда, уши прямые, тёмный. Но если допустить — а Варвара впервые в жизни допустила, — то это мог быть кот. Монастырский, серый. С длинным хвостом, который на иконе не виден, потому что заштрихован одной чёрной точкой.
Варвара долго смотрела. Потом накрыла икону. Работать в этот вечер не стала.
* * *
В этот же вечер, в Екатеринбурге, в Пионерском, Сергей сидел на кухне с книжкой Иволгина. Бес лежал не у его ног, а у входной двери. Уже третий день — у двери, не у ног.
Сергей этого сначала не замечал, а потом заметил. Спросил у Беса:
— Чего ты там?
Бес поднял голову, посмотрел на хозяина, опустил голову обратно. Не пошёл к ногам. Лежал у двери, мордой к ней, как собака, которая чего-то ждёт.
— Кто там должен прийти, по-твоему?
Бес не ответил. Бес лежал.
Сергей закрыл книжку. Посидел, посмотрел в окно. За окном Екатеринбург светился редкими горящими окнами. Снег уже третий день не шёл — шла оттепель, и от этой оттепели всему городу было тревожнее, чем от прежних снегопадов.
Сергей достал телефон, открыл переписку с Варварой Невьянск. В ней было два сообщения — его и её. «Спасибо за компанию.» «И вам.»
Он подумал написать ещё что-нибудь. Подержал палец над клавиатурой. Не написал.
Закрыл переписку. Положил телефон. Поднялся, пошёл в спальню. Бес у двери остался лежать.
* * *
Варвара в свою очередь — в этот же вечер, в Невьянске — открыла телефон. Нашла «Сергей. Кофейня». Палец её замер над зелёной кнопкой звонка.
В голове у неё стояло: «не звони. Если позвонишь — что-то пойдёт. Не пойдёт обычным образом. Не звони.»
Она положила телефон.
Закрыла глаза.
Пошла к своей маме на кухню — мама смотрела вечерние новости. Села рядом. Мама без вопросов налила ей чая. Они смотрели новости вместе двадцать минут — про какой-то завод в Челябинской области, про отопительный сезон, про погоду на завтра. Варвара ничего из этого не запомнила. Но тревога опустилась куда-то ниже грудины и легла там тонким слоем, как ил на дно пересохшего канала, ждущий следующей воды.
Она пошла спать в одиннадцать. В эту ночь сны её не тревожили.
Утром проснулась в обычном состоянии. Поехала в Невьянск.
Огневидная её ждала — накрытая полотном, на войлочной подушке, с двумя зрачками, в каждом из которых был тёмный зверь.