Селёдка в лавке
В мае на Кольском полуострове начинается настоящий день — солнце уходит в землю на полтора часа в сутки, и эти полтора часа называются «ночью» только из вежливости.
Партия номер шесть Северного апатитового треста стояла лагерем в Кукисвумчорре уже четвёртый месяц. Семь человек, трое палаток, три пары лыж на всех — а лыжи в мае стали не нужны, снег с северных склонов сошёл, и теперь ходили по чёрному щебню в ботинках с подбойкой. Партия описывала рудоносный пласт в районе горы Юкспорр, делала шурфы, собирала образцы, отправляла раз в две недели почтой в Ленинград — в институт.
Старшим геологом в партии был Андрей Гаврилович Иволгин, тридцать четыре года, ленинградец, кандидат геолого-минералогических. Лицо у него было длинное, под лбом — широкие скулы, борода в апреле отросла нелепо и в мае была сбрита налысо в пользу свежего загара. Андрей носил одну и ту же штормовую куртку шесть зим подряд — чинил её сам, прокрашивал натуральной олифой через трещины. Куртка пахла олифой, табаком и ручьями.
Барс прибилась к лагерю в феврале.
Это была лайка-полукровка, тёмно-серая с белым воротником, лет восьми по виду. Откуда она пришла — никто не знал. Прибилась к Андрею — он ей дал кусок солонины в первый день, и Барс с тех пор спала у его палатки. Лайка была спокойная, не лаяла без дела, на других в партии смотрела как на семью.
Андрей о ней писал в письме Татьяне:
«У нас завелась собака. Назвал её Барс — местные так почти всех чёрно-белых собак тут зовут. Тёплая, умная. Сидит у двери палатки и охраняет, хотя охранять у нас нечего — спирта нет, продукты под замком у Виктора, документы я ношу в портфеле. Но Барс охраняет. Считает, что должна. Ну, пусть.»
Татьяна ему отвечала из Мурманска:
«Хорошо, что у тебя собака. Я тебе завидую. У нас в школе кошек гоняют, а собак вообще нельзя — директриса считает, что от них шум. Завожу мысленно собаку. Зовут Лиза.»
Они переписывались три года. Познакомились в 1934 в Ленинграде — Татьяна тогда приехала сдавать педкурсы, Андрей был дома между экспедициями. Встретились на Невском, у входа в Гостиный, под зонтом. Татьяна ела пирожок и капнула повидлом на пальто Андрея. Извинялась четверть часа. Андрей сказал: «Извинения принимаю — но условно, в обмен на чай». Так они и пошли пить чай.
Потом она уехала работать в Мурманск, он опять в экспедицию. Виделись раз в год, в августе, когда у Татьяны был отпуск, а у Андрея — отчёт в Ленинграде.
В этом году они договорились встретиться в августе тридцать седьмого. Татьяна должна была приехать в Ленинград двадцатого, у Андрея отчёт назначен на восемнадцатое — два дня будет точно. Дальше — сколько получится.
В письме от шестнадцатого мая Татьяна написала:
«Поправляю тебе воротник через две тысячи километров. На фотографии, которая у меня на столе, у тебя воротник всегда заворачивается внутрь. Я каждое утро на него смотрю и поправляю. Тебе я этого не говорила.»
Андрей ей ответил:
«И я твою ладонь. Ту, на которой шрам от ножа в мае тридцать пятого, когда ты резала яблоко и порезалась. Шрам у тебя на правой ладони, между большим и указательным. Я его помню точнее, чем твоё лицо иногда. Посылаю тебе привет от Барса.»
Письма ходили долго — из Кукисвумчорра до Мурманска три-четыре дня, оттуда в Ленинград — ещё три. Между мыслью и ответом — две недели. Они привыкли к этой задержке как к свойству места.
В тридцатых годах в Кукисвумчорре была одна лавка. Стояла она у здания треста, на главной, единственной улице посёлка. Лавка торговала хлебом, табаком, спичками, сахаром, чаем, маслом, мукой, мылом. И селёдкой. Селёдка приходила в бочках раз в неделю — мурманская, бочковая, в крупной соли.
Барс селёдку любила.
В апреле Барс ходила в лавку трижды — мимо палатки Андрея, через лагерь, через ручей по доске, в посёлок, к лавке. У лавки сидела, ждала, пока кто-нибудь не выходил со свёртком. Терлась об ноги. Иногда ей кидали хвостик от селёдки, и Барс уходила с ним обратно в лагерь.
Андрей про эти ходки знал. Не возражал — собака сама ходит куда хочет, лагерь от посёлка двадцать минут по тропе. Возражал ровно один раз — когда Барс пришла однажды с ноющим ухом, явно что-то на неё в посёлке набросилось, у неё кровоточила мочка. Андрей промыл ухо спиртом. Барс выла.
— Ходи в свой посёлок аккуратнее, дура.
Барс пошла на следующий день опять.
* * *
В мае в Кукисвумчорр приехал на три дня Михаил Куприянович Свиридов.
Свиридов был инженер-плановик из Мурманского управления, ленинградец по прописке, в Мурманске жил по командировке. В Кукисвумчорр приехал согласовывать какие-то транспортные вопросы по апатитовым перевозкам. Жил три дня в общежитии треста, ел в лавочной столовой, ходил в баню. На второй день своего пребывания, выходя из лавки с пачкой папирос, Свиридов увидел собаку.
Собака сидела у крыльца — тёмно-серая, с белым воротником, поводила ушами на запах селёдки.
Свиридов остановился. Глянул.
Эту собаку он видел.
В Ленинграде, в коммуналке на Литейном, на пятом этаже, в семьдесят четвёртой квартире — у соседа Иволгина — была фотография. Не самой собаки, а Иволгина с собакой, прислонная к зеркалу в коридоре. Иволгин позировал в штормовой куртке, на коленях у него сидела вот эта самая собака — чёрно-белая, с воротником. Свиридов видел эту фотографию раз сто, проходя мимо к ванной. Не из любопытства — просто она там стояла.
Свиридов снова посмотрел на собаку у лавки.
— Барс?
Собака подняла на него уши.
В этот момент Свиридов вспомнил очень многое. Иволгина, который тащил в общую ванную свои геологические резиновые сапоги и оставлял там засохший песок. Иволгина, который курил на общей кухне крепкую махорку и не выветривал. Иволгина, который как-то в декабре прошлого года в подвыпившем виде сказал в коридоре: «Свиридов, ты не математик, ты счетовод. Считаешь чужие труды по графам.» Иволгин извинился потом, через два дня. Свиридов извинение принял.
Не забыл.
Барс встала, подошла, понюхала его руку, ушла к крыльцу, села, отвернулась.
Свиридов докурил. Пошёл в общежитие. Ничего не сказал никому. Дописал свои бумаги. На третий день уехал в Мурманск, оттуда поездом — в Ленинград.
В Ленинград Свиридов приехал двадцать четвёртого мая. Прошло два дня. На третий день, двадцать седьмого мая, в обеденный перерыв, Свиридов написал письмо в районный отдел НКВД.
Содержание письма потом восстановят по протоколу. В письме говорилось: гражданин Иволгин, проживающий в кв. 74 по Литейному 28, кандидат геолого-минералогических наук, в настоящее время находится в экспедиции на Кольском полуострове по линии Северного апатитового треста; имеет тенденцию к небрежному отношению к социалистической собственности (засохший песок в общей ванной — это частный пример, но демонстрирующий характер); ведёт переписку с гражданкой в Мурманске, личность которой подозрительна; в его экспедиции замечены подозрительные факты, в частности — проживание собаки, которая ходит в местную лавку и, возможно, переносит сведения. Подпись: М. К. Свиридов. Дата.
Письмо это сегодня кажется абсурдным. В мае тридцать седьмого оно было одним из тысяч.
Через десять дней в Кукисвумчорр пришёл оперативный сотрудник из Мурманска. Пятого июня тысяча девятьсот тридцать седьмого года, около девяти часов утра, Андрей Гаврилович Иволгин был задержан в палатке номер один лагеря партии номер шесть Северного апатитового треста. Ему предъявили постановление об аресте по статье пятьдесят восьмой пункт седьмой — вредительство. В постановлении в качестве одного из обстоятельств указывалось: «передача сведений о расположении объектов через домашнее животное».
Андрей улыбнулся, прочитав это. Улыбку оперативный сотрудник принял за признание вины.
Барс в момент ареста спала у входа в палатку. Её не тронули — собака никого не интересовала.
* * *
Этап. Допросы в Мурманске. Пересылка в Архангельск. Этап в Печорлаг. Лесоповал. Цинга. Два года и два месяца.
Андрей умер в августе 1939-го от воспаления лёгких, осложнённого общим истощением. Тело похоронили в общем штабеле, без таблички. Печорские мерзлоты тогда не давали копать — могилы делали в специально отведённых местах, дренаж в торфе медленный.
Перед смертью у него ныла правая щиколотка. Он списывал на лагерные ботинки, которые ему велели сдать, а потом не выдали тёплые на зиму.
* * *
Татьяна получила похоронку в декабре 1939-го. Похоронка пришла на её мурманский адрес — она зимовала в Мурманске, школа работала. Конверт был казённый, бумага тонкая, текст — две строки. «Гр. Иволгин А. Г. умер 12 августа 1939 г. в местах лишения свободы по причине воспаления лёгких. Сообщите ближайшим родственникам.»
Татьяна долго сидела на стуле у окна. За окном был полярный день. В Мурманске в декабре не бывает ночи в смысле солнца — есть длинные сумерки, и солнце над горизонтом не поднимается. Татьяна смотрела в эти сумерки, и в голове у неё ничего не было, кроме фразы из последнего письма Андрея: «И я твою ладонь.»
Замуж она не вышла. Преподавала географию в школе номер тринадцать в Мурманске тридцать четыре года. Ушла на пенсию в 1972-м, переехала в Ленинград. Там жила одна, в коммуналке на Васильевском. Умерла в 1978-м. Похоронена на Серафимовском.
У неё до конца жизни в полярную зиму ныла правая щиколотка. Она это списывала на старые морозы.
* * *
Барс осталась в лагере партии номер шесть до конца сезона. В сентябре партию закрыли, образцы отправили в Ленинград, лагерь сняли. Барс прибилась к местным — её взяли в посёлок, в семью одного бурильщика. Прожила там восемь лет.
В сорок втором, во время войны, бурильщика забрали на фронт. Семья эвакуировалась в Архангельск. Барс с ними не поехала — убежала по дороге.
Нашлась в военном госпитале в Мурманске зимой сорок третьего. Прибилась к санитарам. Когда госпиталь бомбили — Барс отгребла одного раненого от стены, на которую через секунду рухнул потолок. Раненый выжил. Госпитальные её называли «поседевшая Барс» — у неё к этому времени седина по морде.
Умерла своей смертью в 1949-м, в Мурманске, у двери того же госпиталя, который к тому времени стал обычной поликлиникой. Похоронена в углу больничного двора, в безымянной яме, которую копали два санитара ночью, без наряда, по своему почину.
В следующей шкуре Барс родилась в Японии, в префектуре Ниигата, в семье крестьянина-собаковода в 1944-м году. Это был сиба-ину, его назвали Куро — «чёрный», по цвету мордочки. Куро вырос быстро. И в один день в августе 1945-го его купил отставной самурай по имени Кэндзи Накамура — для дома в Хиросиме.
Программа не помнила лайки на Кольском, не помнила корабельной кошки в Карибах, не помнила монастырского кота в Византии, не помнила мула под шумерским гонцом. Но наутро шестого августа она знала, у какого окна сесть и в какой момент залаять.