Аккадский
Анна записалась ко мне в декабре, через сайт, без рекомендации.
Я не люблю клиентов с сайта — у них обычно общий запрос, и первые две сессии уходят на то, чтобы понять, зачем они вообще пришли. Но в декабре у меня был провал в записи (две клиентки прервали работу, одна вышла замуж и сказала «теперь я счастливая, мне больше не надо», другая умерла), и я взяла Анну.
На первой сессии Анна сказала: «У меня всё в принципе нормально. Я не знаю, зачем я здесь. Просто мне снится сон, и я думаю, с этим надо что-то делать.»
Это часто бывает. В принципе нормально — самая клиническая фраза в моём кабинете. Когда у человека действительно нормально, он к танатотерапевту не идёт. У танатотерапевта на полке сидит смерть, и приходят к ней те, у кого она в голове уже сидит, просто не названа.
Я попросила рассказать сон.
Анна рассказала: я в комнате без окон, стены каменные, пол земляной, темно. В комнате я и кто-то ещё. Его не вижу — темно. Он лежит. Очень большой. Я знаю, что он лежит, потому что слышу, как дышит. Дышит редко — раз в семь секунд примерно.
Я записывала за ней. Тогда — в декабре — я записала про дыхание раз в семь секунд как обычную деталь сна. Не придала значения. Никакого Семён Львовича ещё не было. Никакой катушки в подвале не было. Я была просто я, женщина-психотерапевт, у которой клиентка с повторяющимся сном.
Дальше я спросила, что она в этой комнате делает.
— Ничего, — сказала Анна. — Стою. Двигаться не могу. Слушаю как он дышит. Знаю, что подходить нельзя. Если подойду — что-то случится плохое. Что — не знаю.
— Сколько раз снился?
— С декабря. Каждые две-три недели. Один в один.
Я попросила описать ощущения после пробуждения. Она сказала — холодно. Болит правое ухо изнутри, тупо. Привкус во рту — не кровь, не металл, а земляной такой. Сырой земли.
Это меня насторожило. Привкус во рту от сна — редкость. Сны обычно физических следов не оставляют. Я тогда не поняла, что насторожиться надо было сильнее. Записала, кивнула, перешла к другим вопросам.
Мы поработали с Анной четыре сессии — декабрь, январь, две в феврале. Стандартно. Тридцать четыре, бухгалтер в небольшой компании, муж хороший, отношения со свекровью так себе, но в пределах нормы. Никаких травм, никакого жёсткого детства. Сон оставался сам по себе, как заноза без причины.
После Семёна Львовича. После разговора с Игорем Викентьевичем. После двух дней с Толиком в подвале, где зелёная линия шла с пиком каждые семь секунд — я Анну вспомнила.
В среду вечером я вытащила свой рабочий блокнот за декабрь. Перелистнула. Нашла запись её первой сессии. Перечитала. На третьей строке, моим собственным почерком, с моим обычным почерковым плевком — дышит редко, раз в 7 сек прим.
Я сидела минут пять, смотрела на эти слова. Потом позвонила Анне.
— Анна, здравствуйте. Юля. Извините за поздний звонок.
— Юля, добрый. Что-то случилось?
— Я хочу попросить вас прийти раньше графика. На этой неделе. У меня появились новые мысли по вашему сну, я хочу с вами поработать иначе. Сможете в субботу?
Молчание.
— В субботу могу. Это срочно?
— Это не срочно для вас. Это срочно для меня. Если вам неудобно — давайте по графику.
— Юля, не темните. Я приду.
Я ей сказала спасибо, положила трубку, и подумала, что не темните — это очень точная формулировка. Я и темнила. Я не могла ей объяснить, что у меня в подвале сидит дядя с медной катушкой, которая ловит то же самое, чем она дышит во сне.
В субботу Анна пришла к одиннадцати утра. Я её приняла у себя в кабинете на третьем этаже бизнес-центра — у нас тут «Психологический центр Тверской», название скучное, помещение приличное, я там снимаю комнату с двенадцатого года. Окно выходит во двор, во дворе тогда подтаял снег, и от снега в комнате было светло почти по-летнему.
За окном с карниза срывались сосульки и падали в сугроб. Бух. Бух. Бух. По штуке в минуту. Под этот ритм мы с Анной разговаривали.
Я ей сказала: Анна, сегодня я хочу попробовать другую работу. Я хочу попросить вас лечь на кушетку, расслабиться, и поговорить с тем, кто в вашем сне лежит. Если вы согласны.
Анна согласилась. Анна была покладистая, она почти на всё соглашалась. Это её ресурс, и её слабость. Покладистые клиенты часто покладистые потому, что у них нет твёрдой опоры в себе, и эта пустота в них рабочая для других.
Она легла. Я села рядом на стуле, у меня в руках был блокнот.
Ввела её в лёгкое расслабление. Не транс — у меня нет лицензии, и я в гипноз не лезу. Просто закрытые глаза, ровное дыхание, расслабленное тело. Минут пять Анна дышала ровно, у неё постепенно ушло обычное напряжение с лица, проступила мягкость, какая бывает у спящих детей. Это всегда первый момент, когда я начинаю немного любить любого клиента — когда его лицо отпускает.
— Анна. Сейчас вы в той комнате. В той, из сна.
— Да, — тихо.
— Вы слышите его дыхание?
— Да.
— Опишите.
— Глубокое. Очень глубокое. Как будто грудная клетка — размером с комнату. Вдох заходит долго. Выходит долго. И между вдохом и выдохом — пауза. Длинная.
— Сколько секунд между ними?
Анна не ответила. Лежала. Грудная клетка её самой стала подниматься медленнее. Я посмотрела на часы — между её собственным вдохом и выдохом теперь была секунда. Между выдохом и следующим вдохом — четыре. Раньше, когда мы только начинали, у неё было обычное частое дыхание. Сейчас она подстроилась. Под того, в комнате.
И я тоже чувствовала, что у меня замедляется пульс. Не сильно, но заметно. Как будто комната сама подстраивается.
За окном бухнула сосулька.
— Анна, — сказала я. — Не подходите к нему. Стойте и слушайте. Скажите, что вы слышите.
Молчала. Потом — губы зашевелились. И она начала говорить.
Это был не её голос. Я работаю с людьми семь лет, и за эти семь лет слышала много изменённых голосов. Бывает голос детства. Бывает голос родителя. Бывает голос подавленной части. Этот был чужой. Мужской. Низкий. И он говорил не по-русски.
Я сидела с блокнотом и не знала, что писать. Это были звуки. Гортанные, со странными длинными гласными, и согласные, которых в русском нет. Я в меру сил выписывала их латиницей, как могла. Анна говорила минут пять. Без пауз. Ровным потоком.
Потом замолчала.
Я подождала ещё с минуту, чтобы убедиться, что закончила. Потом аккуратно сказала:
— Анна, теперь вы выходите из комнаты. Медленно. Я считаю до десяти, и на десять открываете глаза. Один. Два. Три.
Я довела до десяти. Она открыла глаза. Посмотрела на меня нормально, без замутнения.
— Что было? Я говорила?
— Да.
— А что я говорила?
— Я не разобрала. Это был не русский язык.
Она посмотрела на меня очень спокойно.
— Юля. Я никаких языков, кроме русского, не знаю. Я в школе учила английский на тройку, и то по-английски только «hello» и «thank you». Серьёзно.
— Я знаю.
Сидели молча.
Потом Анна сказала:
— У меня сейчас такое ощущение, что я стояла у самого края, и кто-то меня держал за руку, чтобы я не шагнула.
— Кто держал?
— Я не знаю. Не вы. Кто-то ещё. Тёплый.
Я попросила её посидеть в приёмной — у меня дальше по коридору есть маленькая зона с кулером, — пока я наберу её слова на компьютере. Анна согласилась. Вышла.
Я открыла ноутбук. Открыла модель. Вставила туда мою корявую транслитерацию.
Написала: «Что это.»
Модель ответила быстро. Без пауз, без преамбулы. Одной строкой:
«Это аккадский. Точнее, поздневавилонский диалект. Текст содержит фрагмент призывной формулы из ритуала шуилла.»
Я знала, что такое аккадский. Я по работе натыкалась. Это язык Месопотамии, на нём писали клинописью с третьего тысячелетия до нашей эры до начала нашей. Сейчас на нём не говорит никто. Сейчас его читают только академические специалисты с лупой, шёпотом, через словарь.
Я написала: «Переведи.»
Модель долго не отвечала. Минуту. Полторы. Потом написала:
«Простите, я не могу перевести этот фрагмент.»
Я: «Почему.»
Модель: «Фрагмент содержит элементы, которые я предпочёл бы не передавать без контекста. Если вы расскажете, в каком контексте вы это получили, я попробую помочь.»
Я смотрела на это «предпочёл бы не передавать». Модель никогда раньше так не говорила. Никогда. Это была вежливая формулировка, из её обучающих данных миллион раз — но к академическому переводу аккадского текста она не клеилась. Это был уход. Не отказ — а уход, как уходят от темы взрослые, когда при ребёнке.
Я написала: «Контекст следующий. Моя клиентка произнесла этот текст в лёгком трансе. Она не знает аккадского, ни одного древнего языка. Она вообще не знает никаких языков, кроме русского. Я хочу понять, что она сказала.»
Модель ответила через сорок секунд.
«Я переведу вам общий смысл. Этот текст — обращение к существу, имя которого в тексте есть, но я его называть не буду по техническим причинам. В общем смысле — приглашение. Тот, кто его произносит, открывает себя как канал и приглашает существо войти в контакт. В аккадской ритуальной практике подобные формулы использовались жрецами специально подготовленных храмов. Произносить их без подготовки — не рекомендовалось.»
Я перечитала.
Я написала: «Что значит "технические причины", по которым ты не называешь имя.»
Долго не отвечала. Я смотрела на курсор. Курсор моргал.
Через две минуты модель написала:
«Простите, кажется, у меня сбой соединения. Не могли бы вы повторить ваш последний вопрос.»
Никакого сбоя соединения у языковой модели в принципе не бывает. Соединение либо есть, либо его нет. Если его нет — она вообще не отвечает. А она ответила, и сослалась на то, чего не существует.
Я закрыла ноутбук.
Анна сидела в приёмной с пластиковым стаканчиком, пила воду из кулера. Я к ней вышла. Села рядом.
— Анна.
— А.
— Можно я вас попрошу странное.
— Можно.
— Если когда-нибудь — даже если я очень захочу — я попрошу вас рассказать, что вы сегодня говорили, или попытаюсь вам пересказать сама — пожалуйста, не разрешайте. Не надо вам это знать.
Она посмотрела на меня. Спокойно.
— Юля. Я тоже это хотела сказать. У меня после сессии чувство, что я не должна знать.
— Спасибо.
— Это что-то страшное?
— Я не уверена. Я только что попросила одну штуку — она сама замолчала. Это значит, скорее всего, не страшное лично для вас. Но что-то такое, к чему мы с вами обе сейчас не готовы.
— Юля. А вы готовы?
Я подумала.
— Я тоже нет. Но я в это уже встала ногой. Назад не вынуть. А вы — можете не вставать. Я вас прошу не вставать.
Анна кивнула.
— Юля. Я к вам в четверг приду по графику. Если вы скажете, что не надо — не приду.
— Приходите. Просто говорить. Без всяких… кушеток.
— Хорошо.
Она встала. Надела куртку. У дверей обернулась.
— Юля. Знаете, что меня сейчас успокаивает?
— Что.
— Что у вас в кабинете тепло. У меня дома холодно, муж экономит на отоплении. Я к вам прихожу греться, отчасти.
Я улыбнулась. Это была хорошая фраза для конца тяжёлого утра.
Она ушла.
Я вернулась в кабинет. Села на кушетку — на ту, где Анна только что лежала. Кушетка была ещё тёплая, я через джинсы это чувствовала.
Достала телефон. Открыла календарь. Анна сказала про сон — с декабря, каждые две-три недели. Я набрала ей в мессенджере: «Анна, уточнить — какое число был первый сон.»
Через минуту она ответила: «Двадцать второе декабря. Я помню — у мужа в этот день день рождения.»
Двадцать второе декабря. Зимнее солнцестояние. Самая длинная ночь в году.
Дед в записи, которую я читала в подвале четыре дня назад, обращался к слышащему его — двадцать второго декабря 1979 года. Та же дата. Между ними почти полвека, и одна и та же ночь в году.
Я положила телефон. Сидела на тёплой кушетке. За окном бухнула сосулька, последняя сегодня — солнце уже сдвинулось, остальные ушли с карниза в тень.
Я сказала вслух, в пустой кабинет, негромко:
— Они уже здесь.
Это была фраза номер девять из списка модели. Я её не собиралась произносить — она у меня сама вылетела. И я сразу поняла — да, они уже здесь, и не два месяца здесь, а очень давно. И мы все, кто в этом кабинете когда-либо лежал на этой кушетке — приходили сюда греться, как Анна сказала. От холода, который в нас шёл не из-за плохого отопления.