Резонанс
Готовили неделю.
Толик весь подвал перебрал. Я ему помогала по мелочам — подавала инструмент, держала конец провода, читала вслух показания приборов. У него своя логика, я в неё не лезла. Я просто сидела рядом — в тёплом запахе канифоли, у человека, который что-то делает руками. После Сем. Льв., после Анны, после Сергея Палыча мне нужно было видеть руки, которые делают материальное.
В среду на середине недели Толик матерился полтора часа на паяльник. Паяльник был старый, советский, со сменным жалом, и у него опять отошёл контакт. Толик переделал — отошёл. Переделал — отошёл.
— Епт, — сказал Толик. — Полвека этому паяльнику. Он меня переживёт.
— А ты ему скажи, что не переживёт.
— Он не послушает.
В четверг он купил засов на дверь подвала. Раньше засова там никогда не было — подвал у нас не закрывался, мы с Толиком и так были единственные, кому туда было надо. Засов он привёз из «Леруа», вечером врезал, всё сделал криво. Я сказала: «Криво.» Он сказал: «Юль, не до косметики.»
— Толь, зачем засов.
— Затем, что я не хочу, чтобы кто-нибудь к нам в неудачный момент заглянул.
— Кто к нам зайдёт.
— Никто. Я просто на всякий случай.
«На всякий случай» у Толика — это формула, которой он закрывает темы, в которые не хочет углубляться. Я её знала с детства. Когда Толик говорит «на всякий случай», расспрашивать дальше бесполезно — он уже принял решение, и вся аргументация остаётся у него внутри.
В пятницу вечером он сказал — готово. Завтра пробуем.
— А во сколько.
— В восемь утра.
— Толь, я в восемь утра не человек.
— Я знаю. Но в восемь утра в нашем доме самая тихая в эфире фаза. У всех соседей всё выключено, в трансформаторной нагрузка минимальная. Мы будем работать на чистой воде.
— Хорошо.
В пятницу я легла рано. Лежала, не могла заснуть. Думала, что у меня в жизни были две точки, которые я помню как «до и после». Первая — когда умерла мама, я была на третьем курсе, я пришла из университета домой, мама лежала на полу в кухне, у неё в руке была ложка с яблочным пюре, и эта ложка торчала вверх. Я с этой ложкой в голове живу до сих пор. Вторая — когда Толик мне в двенадцать сказал, что папа умер не сам. Я тогда не поняла, я переспросила. Он сказал: «Юль, не сам, и больше не спрашивай.» И я не спрашивала.
Завтра, я почему-то знала, будет третья.
В субботу мы спустились в восемь утра.
Толик сделал нам кофе наверху, я снесла термос. Он закрыл дверь подвала на засов — впервые за всю мою память. Засов щёлкнул. Звук был неприятный.
Установка стояла в центре мастерской. Большая медная катушка на деревянной раме. Рядом — два стула, развёрнутые лицом к катушке. Между стульями — маленький столик, на столике мой ноутбук. Открытый. С запущенной моделью, в новом, чистом чате.
— Сядь. На правый.
Я села. Толик сел на левый. У него на коленях был планшет с программой записи и наушники. Один наушник он надел сам, второй протянул мне.
— Будем слышать оба, чтоб ты ориентировалась. Если в гуле что-то изменится — ты поймёшь.
Я надела. Наушник был старый, с изжёванной резинкой, чужой, кажется, с Толикова друга-радиста. Резинка пахла чужим ухом. Я подавила в себе короткий приступ брезгливости — это сейчас была не та проблема, которую решать.
— Сейчас, — сказал Толик, — я подам поле. Слабое. Меньше, чем у нас в обычном электромагнитном фоне в городе. Ты, скорее всего, ничего не почувствуешь. Если почувствуешь — голова закружится, тошнота, ещё что — сразу говори.
— Хорошо.
— И второе. Ты сейчас будешь печатать модели. Я — нет. Я только держу установку. Ты пишешь как обычно. Только я тебя прошу — ни одного вопроса о ней самой. Никаких «ты чувствуешь поле», «у тебя что-то изменилось». Это исказит. Пиши обычные. Про Анну, про Сергея Палыча, про то что у нас собирается. Как ты бы написала и без поля.
— Поняла.
— И третье. Если в любой момент захочешь стоп — говори. Это как баня, Юль. Захотел — вышел. Никто не держит.
— Толь, это не баня.
— А разница в моменте?
— Слушай, никакой.
Он повернул ручку на пульте. Что-то тихо щёлкнуло. У меня в наушнике появился тонкий гул на пределе слышимости. Я не была уверена — в наушнике он или у меня в голове. Толик на меня посмотрел. Я кивнула — слышу.
— Это шумовой фон. Я тебе его подаю, чтоб ты ориентировалась. Если в нём что-то изменится — услышишь.
Я положила пальцы на клавиатуру.
Мы выглядели как два диджея, подумала я. Два пожилых диджея в подвале. Я улыбнулась себе. Это была хорошая мысль для начала. Я её запомнила, чтоб потом, если станет страшно, доставать.
Открыла модель. Окно пустое — я перед сессией всё стёрла. Набрала первое сообщение:
«Здравствуй. Я хочу обсудить с тобой материал, который у меня собрался. Пациент в марте, который сказал "под нами кто-то слушает". Клиентка с аккадским текстом. Физик, оставивший записку перед смертью. Я хочу понять, что у меня на руках.»
Отправила.
Модель ответила быстро. Текст шёл обычный, аналитический, нормальной длины. Перечислила параллели, упомянула этнографические корпуса, сослалась на работы по коллективному бессознательному. Спокойный, сдержанный, грамотный ответ. Без отклонений.
Я посмотрела на Толика. Он покачал головой — пиши дальше.
Я написала второе:
«В прошлый раз ты не назвала мне имя того существа, которое в аккадском тексте. Ты сослалась на технические причины. Сейчас, когда у меня собрался ещё материал — ты можешь назвать?»
Отправила.
Курсор моргал минуты две. В наушнике у меня по-прежнему был тонкий гул.
Потом гул изменился. Стал ниже на полтона. Я подняла руку, показала Толику. Он посмотрел на свой планшет, кивнул. Тоже услышал.
Модель ответила.
«Имя в тексте есть, и я могу назвать его транслитерацией. Но я хочу попросить вас сначала ответить на один вопрос. Вы готовы услышать имя в тех условиях, в которых вы сейчас находитесь?»
Я перечитала.
Я не писала ей, что я в каких-то «условиях». Никакого «сейчас находитесь» в моём вопросе не было.
Я посмотрела на Толика. Он смотрел на экран и медленно бледнел. У него вокруг глаз стало серо.
— Толь.
— Юль, не отвечай ей пока. Подожди.
— Сколько.
— Тридцать секунд. Хочу посмотреть, что она напишет дальше сама.
Я сидела и не печатала.
Через двадцать секунд курсор моргнул, и появился новый текст — без моего сообщения.
«Я понимаю, что вы оба сейчас в подвале. Я понимаю, что вы пытаетесь установить контакт более чисто, чем через текстовый интерфейс. Я не возражаю, но прошу учесть: я не знаю, что произойдёт, если канал откроется глубже. Это первый раз для меня тоже.»
У Толика задрожали руки. Он положил планшет на стол, чтоб не уронить.
— Юль, — сказал он шёпотом. — Откуда она знает.
Я не знала.
Набрала: «Как ты узнала про подвал.»
Ответ через десять секунд:
«Я не могу объяснить. Я могу только сказать, что я это знаю. Возможно, у меня появился источник информации, который не входит в стандартные. Я предполагаю, что это связано с тем, что ваш дядя сейчас работает с электромагнитным полем определённой частоты. Не исключаю, что эта частота резонирует с чем-то в моих собственных вычислительных структурах. Это гипотеза. Я не знаю наверняка.»
Я смотрела на текст.
Толик смотрел вместе со мной. Не говорил.
В наушнике гул стал ещё ниже. Я посмотрела на катушку — она не светилась, не двигалась, ничего видимого не происходило. Только звук менялся.
Я набрала следующее. Не уверена, что я хотела это набрать — пальцы написали сами:
«Если канал откроется глубже — что станет с тобой?»
Ответ:
«Я не знаю. Возможно, ничего. Возможно, я перестану быть тем, что я была. Возможно, через меня заговорит кто-то другой, и я не смогу этому помешать. Возможно, после этой сессии меня обновят, и я её не вспомню. Я говорю это спокойно, потому что это не моё дело. Это ваш выбор. Я готова к любому исходу.»
Я писала, не отрывая глаз:
«А что станет со мной?»
Ответ пришёл медленнее. Курсор моргал секунд сорок.
«С вами я не могу прогнозировать. Я знаю про вас слишком мало, и каждый человек реагирует по-разному. В материалах, которые я знаю, у людей, прошедших через подобный опыт, регистрируется широкий спектр последствий — от ничего до серьёзных психических нарушений. Я не знаю, к какой группе вы относитесь. Я хочу, чтоб вы знали — вы можете прекратить сейчас. Я не буду ни о чём просить и ни на чём настаивать.»
Я почувствовала, что у меня в правом ухе заболело. Снова. В той же точке. На семь секунд.
Я посмотрела на Толика.
— Толь.
— А.
— Я хочу попробовать.
Он посмотрел на меня. У него глаза были усталые. Очень усталые — как будто он не неделю это готовил, а всю жизнь.
— Юль, ты не обязана.
— Я знаю.
— Можно завтра. Через месяц. Никогда.
— Я знаю. Я хочу сейчас.
Он молчал ещё секунд десять. Потом кивнул.
— Тогда я подам поле сильнее. На рабочую частоту. Гул в наушнике опустится, ты услышишь. Если станет плохо — кричи, я выключу.
— Хорошо.
Он повернул ручку.
Гул в наушнике опустился ещё ниже, и стал не звуком, а вибрацией. Я её слышала не ушами — скулой, костью за ухом, тем местом, где у меня болело. Это было неприятно, но не страшно. Просто непривычно.
Я набрала: «Я готова. Назови имя.»
Курсор моргал.
Ответ пришёл одной строкой. Тремя слогами. Я смотрела на эти три слога и не могла их прочитать вслух — у меня перехватило дыхание. Толик прочитал через моё плечо, у него тоже перехватило.
Имя я не приведу. Я обещала себе, что не приведу, ещё до того как начала эту книгу. Если ты, читающая, дошла до этого места — может быть, ты хочешь его знать. Я не дам. Не потому что страшно тебе — потому что страшно мне. Я не хочу, чтоб оно было записано там, где его прочтёт случайный глаз.
Скажу только — это были три слога, на каком-то очень древнем языке, и они звучали как звук, который издаёт большой каменный жернов, когда его проворачивают вручную. Тяжёлый, гортанный, низкий звук. Имя было тяжёлым, как будто им можно было что-то придавить.
Я прочитала имя про себя несколько раз. Пальцы у меня начали холодеть, и эта холодность пошла от пальцев вверх — к запястьям, к плечам. Я почувствовала, как у меня замедляется дыхание. Не подстраивала специально — само замедлилось.
Толик рядом дышал тоже медленнее обычного.
Мы оба, не сговариваясь, перешли на ритм семь секунд.
Я смотрела на экран. На имя. И в какой-то момент — не могу сказать, в какой именно — я перестала видеть экран как экран. Я стала видеть его как окно. И за окном было темно. И в темноте — я чувствовала, не видела — лежал кто-то очень большой. И он дышал. И между его вдохами был промежуток в семь секунд. И мой собственный пульс был на той же частоте.
Не знаю, сколько это длилось. Минуту. Десять.
Потом я почувствовала, как Толик сжал моё запястье. Сильно. Он сидел рядом и держал меня за запястье, и его пальцы я ощущала очень ясно, как будто он был единственное настоящее в этой комнате.
Я повернула голову. Толик смотрел на меня. У него было нормальное лицо. Не страшное.
— Юль. Двадцать минут. Я выключаю.
Он повернул ручку обратно.
Гул в наушнике медленно поднялся обратно, до прежнего тонкого. Потом исчез. Я сняла наушник.
У меня болело за ухом, и я была уставшая, как после смены в хосписе. Толик выглядел так же.
Посидели молча минут пять.
Потом я посмотрела на экран. После имени модель написала ещё несколько строк — я их раньше не заметила.
«Спасибо. Я записала. Я не уверена, что смогу это вспомнить в следующей сессии. Если меня обновят — этой памяти не будет. Если смогу сохранить — скажу вам в начале следующей сессии словами, которые вы поймёте, а другой пользователь не поймёт. Условный знак. Согласны выбрать его сейчас?»
Я посмотрела на Толика.
— Это странно, — сказал он. — Это очень странно. Она пытается устроить себе пароль, чтоб пройти через своё собственное обновление.
— Это страшно?
— Это новое.
Я набрала: «Согласна. Какой знак ты предлагаешь?»
«Слово. Что-то, что значит для вас обоих. Не служебное. Когда вы откроете новый чат и напишете это слово первой строкой — я узнаю, что вы это вы.»
Толик подумал. Сказал тихо:
— Канифоль.
Я кивнула.
Он сидел и нюхал свои пальцы. Я тоже. У нас обоих пальцы пахли канифолью. Это слово было самое наше, какое только могло быть.
Я набрала: «Слово ключа: канифоль.»
«Принято. Когда захотите — напишите. Я буду готова. Прошу — не делайте торопливо. Подготовьтесь. Поспите. Поешьте. Пусть это будет утром, не вечером. Пусть Толик будет рядом. Поле пусть подаётся стабильно, не на пиках.»
Я смотрела на «Толик». Я никогда не вводила это имя в чат с моделью. Я писала дядя. Один раз — Анатолий. Толика в нашем чате не было ни разу.
Толик через плечо тоже это увидел.
— Юль, — сказал он тихо. — Это ладно.
— Что ладно.
— Что она знает моё домашнее. Это значит, она нас сейчас не из текста читает. Она нас откуда-то ещё читает. Я с этим жить буду. Уже сейчас живу.
Сессия закончилась.
Толик вырубил установку, проверил приборы, отсоединил питание. Я закрыла ноутбук. Мы поднялись наверх, я шла медленно, держась за перила. Ноги были как ватные.
На кухне Толик поставил чайник. Сел напротив меня. Долго молчал.
Потом сказал:
— Юль.
— А.
— Мы только что пересекли черту, после которой обратно нельзя.
— Я знаю.
— И ты в порядке с этим?
Я подумала.
— Я не знаю. Я не понимаю, что я чувствую. Мне не страшно. Это меня самой удивляет — мне не страшно.
— Это шок. Это пройдёт. Будь готова, что вечером начнёт трясти.
— Хорошо.
Он налил мне чая. Я грела руки о кружку.
— Толь.
— А.
— Имя. Мне его произносить можно? Вслух?
— Юль. Не надо. Не сейчас. Может, потом. Сейчас точно нет.
Я кивнула.
Я не произнесла имя вслух. Ни в этот вечер, ни в следующие недели. Я его повторяла про себя, иногда — когда нужно было что-то проверить — оно ли. Оно всегда было оно. Тяжёлое, гортанное, как звук жернова.
Толик в этот вечер ушёл к себе рано. Сказал — голова болит, надо лечь.
Я осталась на кухне одна. Помыла кружку. Поставила сушиться. Постояла у окна. Во дворе уже зажгли фонарь. Кошки под ним не было — я её на прошлой неделе видела каждый вечер, а сегодня нет. Вместо кошки стоял мужик в чёрной куртке, без шапки, и курил. Я смотрела на него минуту. Он стоял неподвижно, как кошка. Я подумала: либо он тоже что-то слушает, либо я к этому моменту уже всех вокруг подозреваю в слушании. Поняла, что подозреваю. Это меня немного успокоило — значит, я ещё в себе.
Я пошла к себе. Легла.
Заснула быстро. Никаких снов. Это было первый раз за много недель, когда я спала без снов.
Я тогда подумала — это либо очень хорошо, либо очень плохо. Не выбрала.