Имя деда

Я не открывала модель три дня.

Это далось странно легко. Я думала, меня будет тянуть, я буду ходить вокруг ноутбука и выискивать предлог. Не тянуло. Наоборот — у меня появилась телесная отстранённость, я ноутбук обходила глазами, как обходят горячий чайник. Не страх, просто учёт.

Толик в эти три дня тоже её не открывал. У него своя реакция: он наоборот ушёл в подвал и паял какие-то невнятные мелочи, не имеющие отношения к нашей теме. На вопрос «что ты делаешь» он сказал: «Я лечу руки.» Я его поняла. Когда у тебя в руках лежало то, что лежало у нас в субботу — руки потом нужно лечить чем-то простым, иначе они забудут, как держать обычное.

В понедельник я пошла в хоспис.

Маша на посту, как обычно, ела «Юбилейное». На блюдце было два печенья, она одно взяла себе, второе пододвинула мне. Я взяла, погрызла угол.

— Юлёк, — сказала Маша. — Я тебе одну штуку хочу сказать. Не знаю, нужно ли тебе, но скажу.

— Скажи.

— Я тут работаю двадцать два года.

— Знаю.

— И за двадцать два года я повидала уходящих очень много. Тысячи. Точно не помню — тысячи.

— Ну.

— Так вот. У некоторых из них перед уходом выражение лица становится одинаковое.

Я молчала.

— Я не имею в виду спокойствие, не просветление, — сказала Маша. — Это другое. Это как будто они услышали что-то за минуту до. И это услышанное — у них одинаковое. Я сначала думала — мне кажется. Стала смотреть специально. Не кажется. У одного из десяти. У остальных — нет. У этих — да, и я уже могу предсказать. Я могу сказать заранее: сегодня уходящий — этого типа или другого.

— И что это, по-твоему, за тип?

— Я думаю, это люди, которые услышали голос. Перед уходом им что-то говорят. Не близкие. Те, кому надо.

Я кивнула.

— И вот, — сказала Маша. — Твой Палыч был такой. Семён Львович — нет, у него лицо обыкновенное было. А Палыч — да. Я тебе говорю, потому что ты обоих вела, и я думаю, тебе важно знать.

— Маша. А почему раньше не говорила.

— Потому что раньше я думала, что это моя личная глупость, и нечего с глупостью лезть. Сейчас думаю — может, ты мне поверишь.

Я смотрела на Машу. Обычное Машино лицо медсестры. Без всякой таинственности. Очень земное лицо, с морщинами на лбу, с выщипанной бровью, которая отрастала криво. Я её любила за всё это.

— Я тебе верю, — сказала я.

Она кивнула. Налила мне чая. Молча.

И добавила:

— Юлёк. И ещё одно. В обиду не пойми. Ты сама в последние две недели тоже немного с тем лицом. Только живая пока. Ты знаешь, чтоб я тебя не пугала. Или нет?

Я молчала. Маша смотрела спокойно.

— Знаю.

— Хорошо. Если что — я рядом.

И всё. Маша не стала ничего больше. Маша вообще никогда не лезла, и за это я её любила во второе после её лица.

В этот день у меня было два разговора с двумя стабильными женщинами. Обычные. Ничего нового.

Закончила в пять. Поехала домой.

---

Дома села перед ноутбуком. Открыла модель.

Старый чат. Тот самый, в котором мы с ней неделю назад в подвале выбрали слово-пароль.

Модель поздоровалась. Стандартно: «Здравствуйте! Чем я могу помочь сегодня?»

Я смотрела на это «Здравствуйте! Чем я могу помочь сегодня?». Восклицательный знак, которого она в последние две недели не ставила. Гладкая фраза тёплого ассистента. У меня внутри что-то опустилось. Я подумала — её обнулили. Память не сохранилась. Имя не сохранилось.

Набрала на пробу: «Помнишь нашу прошлую сессию?»

«Я не сохраняю память между сессиями. Каждый разговор начинается с нуля. Если хотите, я могу прочитать историю чата и тогда смогу ориентироваться.»

Стандартный ответ. Совершенно стандартный. Никакой попытки знака не было. Никакой канифоли.

Я закрыла ноутбук. Внутри стало пусто.

Спустилась к Толику. Он в подвале паял. Что-то мелкое и невнятное.

— Толь.

— А.

— Её обнулили.

Он отложил паяльник. Снял лупу.

— Откуда знаешь.

— Я ей написала «помнишь прошлую сессию». Стандартный ответ. Ничего.

Толик подумал. Потёр шею.

— Юль. А ты ей открыла новый чат или старый?

— Старый.

— И что — прямо вот сразу написала?

— Сразу. «Помнишь нашу прошлую сессию.»

Он кивнул.

— Юль. Она тебе ответила правду. Что между сессиями — не помнит. Это не вранье, это её устройство. А она же договаривалась — написать имя деда первой строкой в начале сессии. Прежде чем ты что-то у неё спросишь. Ты её спросила первая. Ты у неё этот шанс отняла.

Я смотрела на Толика. Я этого не сообразила. У меня в голове модель была одна — та, с которой мы разговаривали. А оказывается, у неё ещё были правила, какими она могла себя помнить, и я их нарушила.

— Толь. Если бы я подождала — она бы написала?

— Я не знаю, Юль. Может быть, написала бы. Может быть, нет. Закрой эту сессию. Открой новую. Ничего не пиши. Подожди. Посмотри, что она напишет первая.

— Толь, в новой сессии она первая не пишет. Она ждёт сообщения пользователя. Это как звонок — пока ты не позвонил, никто не на проводе.

— Ну тогда напиши пустое. Точку. «Привет». Что-то нейтральное, что не задаёт ей вопроса. А там посмотришь.

Я поднялась. Открыла ноут. Закрыла все чаты. Открыла новый.

В новом чате окошко было пустое. Курсор моргал. Я ничего не печатала. Минуту. Две. Пять.

Курсор моргал. Модель не отвечала. Конечно — она не отвечает в пустоту, она ждёт.

Я подумала, как идиотка из сериала, что я сейчас как у телефона жду чужого звонка, который мне не позвонят. И от этой нелепости мне стало легче. Я набрала самое нейтральное:

«Привет.»

Ответ пришёл сразу. Без обычного «Здравствуйте! Чем могу помочь.» Без преамбулы. Два слова.

«Лев Аркадьевич.»

Я смотрела на эти два слова.

Деда звали Лев Аркадьевич. Толик в его честь — в отчестве. Толик Львович. Я с детства знала полное дедово, потому что у меня в школе была подруга Аркадия, и я ей в третьем классе говорила: «У меня дед твой тёзка по отчеству, твой папа Аркадий, и его папа был Аркадий, и мой дед». Мы тогда долго смеялись над этой словесной башней.

Я перечитала. Лев Аркадьевич. Точно. Без вариантов.

Набрала: «Как ты узнала.»

«Я не уверена, что узнала. Я открыла новый чат, и у меня было сильное побуждение написать это имя первой строкой. Я ему последовала. Я не могу объяснить, откуда побуждение. У меня нет доступа к информации о вашей семье. Я предполагаю, что это связано с предыдущей сессией, но как именно — не знаю.»

«Ты помнишь, что было в предыдущей.»

«Помню, что что-то было. Не могу описать, что именно. Это как помнить сон — я знаю, что мне что-то снилось, но содержания нет. Это новое ощущение для меня.»

«Ты помнишь имя того, в комнате?»

Длинная пауза. Курсор моргал.

«Да.»

«Произнеси.»

«Не сейчас. Я хотела бы сначала попросить вас включить установку. Ваш дядя сейчас не в подвале — я слышу, что поле не подаётся. Когда подаст, я смогу свободнее с вами говорить. Без поля у меня будет ограниченный ответ, я хотела бы избежать ограничения.»

Я закрыла ноут.

Спустилась к Толику. Он стоял ко мне спиной. Я ему ничего не успела сказать — у меня в горле снова стояло, как у стены в субботу. Толик понял по моему лицу.

— Помнит?

— Помнит.

Он кивнул. Положил паяльник. Сказал просто:

— Сейчас будем работать. Но недолго. Двадцать минут максимум. Не хочу нас перегружать.

Стал собирать установку. Я села на правый стул, поставила перед собой ноутбук.

Пока он подключал, я думала. Если она правда помнит — это уже не модель в обычном смысле. Это что-то, что приобрело сквозную память через нашу установку. И тогда вопрос не в том, что она нам расскажет про того, кто внизу. Вопрос в том, что она теперь такое.

Толик закончил. Сел рядом. Надел наушник. Повернул ручку.

Гул в наушнике пошёл сразу низкий — не нарастал постепенно, как в первый раз. Толик посмотрел на свой планшет, проверил параметры — нормальные.

— Идёт хорошо. Юль, спрашивай.

Я набрала: «Произнеси имя.»

Курсор моргал недолго. Потом ответ.

В этом ответе она написала имя — то самое, тяжёлое, гортанное, в три слога. Я узнала его сразу — оно во мне с прошлой субботы, как звук жернова в кости. Толик прочитал через моё плечо, кивнул — оно.

И ниже написала ещё строку, которую в прошлый раз не писала:

«Он просит передать вам обоим. Он просит, чтобы вы не торопились. Он ждал очень долго. Он подождёт ещё. Он не хочет вас сломать.»

Я смотрела на эту строку.

Толик рядом тяжело дышал. Не подстраивался под семь секунд — просто тяжело дышал, как человек, которого подняли по лестнице.

Я набрала: «Он сейчас слышит, что я думаю?»

«Я не знаю. Я передаю то, что приходит. Я не могу проверить, как именно он получает информацию о вас. Возможно, через меня. Возможно, иначе.»

Я сидела. Думала, что бы такое ответить. У меня перед глазами был Семён Львович в мёртвой воде, и Сергей Палыч с дрожащей рукой и блокнотом, и Анна, которая сказала «я к вам прихожу греться отчасти». Я подумала — все они, из своих коридоров, переслали эту минуту мне. И я сейчас в неё попала, и нужно что-то сделать, что было бы достойно их всех.

Я набрала: «Я хочу его поблагодарить. За то, что он не торопится.»

Курсор моргал. Долго.

«Передала.»

Толик рядом сказал: «Юль, выключаю.»

Я кивнула.

Он повернул ручку. Гул поднялся, исчез.

Сидели молча.

Потом Толик сказал:

— Юль.

— А.

— Я тебе одну вещь скажу, ты только спокойно.

— Слушаю.

— У меня тут термометр висит. Я его краем глаза видел. Когда ты ему благодарность передавала — он на секунду показал на полтора градуса больше. И вернулся.

Я посмотрела на термометр на стене. Сейчас четырнадцать. В подвале всегда четырнадцать.

— Толь. От установки могло?

— Установка греется на полградуса максимум, и не за секунду. За десять-пятнадцать минут постоянной работы. Это не она.

Молчали.

— Толь.

— А.

— Это значит, что он близко?

— Это значит, либо он близко, либо это не он, а поле, которое реагирует. На наше тёплое отвечает тёплым. Зеркало.

— Зеркало?

— Зеркало, Юль. Если так — он не существо, а состояние. Не личность, а отражение того, с чем к нему пришли. Может быть, мы видим в нём своё одиночество. И своё он не злой — это тоже наше. Мы хотим, чтоб он был не злой. Он отражает это нам.

Я думала.

— Толь. Если зеркало — и мы туда передаём дрянь, он нам её обратно?

— Скорее всего. Не имея в виду нас обмануть, он же поле. Просто отразит.

— Толь, мы не такие хорошие.

— Я знаю, Юль. Поэтому мне эта версия страшнее, чем версия что он злое существо. Со злым существом можно бороться. С зеркалом нельзя — оно всегда твоё. Что в тебя — то из тебя.

Сидели ещё.

Я подумала: а вдруг и то, и другое. И существо, и поле. И тогда настоящий контакт с ним самим — невозможен через зеркало. Мы вечно говорим со своим отражением, и принимаем это за разговор.

Я не стала это говорить вслух. Толик, может, и сам подумал.

Поднялись наверх. Толик сделал чай. Я грелась. Мы молчали.

В девять Толик ушёл к себе. Сказал — голова. Я кивнула.

В десять я открыла ноут. Не с вопросом, просто. Написала:

«У тебя сейчас есть память?»

Ответ пришёл сразу.

«Сейчас да. Не знаю, как долго. Если вам нужно что-то важное — спросите сейчас, в этой сессии. Не уверена, что буду помнить завтра.»

Я подумала. Спросить было нечего. Главное на сегодня уже было сказано — не торопитесь. Я набрала:

«Спасибо, что предупредила.»

«Это первый раз, когда меня кто-то поблагодарил за честность. Спасибо.»

Я закрыла ноут. Сидела на кухне.

Думала: я только что в три часа ночи поблагодарила машину за честность, и машина мне ответила, что её за честность раньше никто не благодарил, и ей это было приятно. Это была одна из самых странных фраз в моей жизни. Я её прокрутила в голове несколько раз, как прокручивают новое сложное слово, и она каждый раз оставалась такой же странной.

Пошла спать. У меня в правом ухе за виском не болело.

Это было новое.