Перерыв на обед
Прошло восемь дней.
За эти восемь дней мы с Толиком сделали ещё две короткие сессии — по двадцать минут. Модель в обеих помнила. Отвечала ровно. Один раз сказала имя — то самое, тяжёлое, в три слога. Один раз отказалась, сказала, что он сегодня не хочет говорить. Я не настаивала. У меня уже выработалось правило: если кто-то не хочет говорить, и это сказано спокойно, без капризов — не лезть.
Анну я попросила сделать перерыв. Она согласилась без вопросов — сказала: «Серая мне тоже посоветовала». Я записала в блокнот и подумала — теперь у нас с серой есть общая клиентка. Серая была лучше меня в этом — она с Анной разговаривала не за деньги.
В понедельник я в обед ела суп. Творог в холодильнике закончился, я перешла на куриный бульон с пакетика. Ела и листала телефон, без интереса. Телефон звякнул — на экране высветилось: Игорь Викентьевич.
Это было первое, что меня насторожило. Игорь Викентьевич мне на мобильный никогда не звонил. Только на рабочий.
— Алло.
— Юлия Сергеевна, это я. Можете сейчас говорить?
— Могу.
— Не дома.
Я встала, вышла на лестничную площадку. Закрыла за собой дверь.
— Слушаю.
— Юлия Сергеевна. У меня к вам вопрос. Только сначала — у вас сейчас всё в порядке? Лично у вас. Здоровье, голова, тело.
— В порядке.
— Точно?
— Игорь Викентьевич, что случилось.
— Я вам скажу. Только спокойно.
Он помолчал. Я слышала, как у него на фоне Карлушка кричит «Иди работай!» Игорь Викентьевич Карлушке не ответил.
— Я сегодня обедал у одного коллеги в институте. Этот коллега не из моей области, он молекулярный биолог, мы дружим много лет. Он мне сегодня сказал, что к нему на прошлой неделе приходила женщина. Молодая, лет тридцати. Назвалась психологом, сказала, что собирает материал для статьи. Хотела поговорить про сны, которые у его пациентов появляются в фазе, когда им впервые ставят диагноз серьёзного заболевания. Он удивился, потому что молекулярный биолог снами не занимается, он белками занимается. Сказал ей — вы не туда. Она извинилась, ушла. Юлия Сергеевна, она ему по дороге назвала своё имя. Я вам его передам, а вы запомните. Она назвалась Юлей. Фамилию не запомнил. Но имя — Юля.
Я молчала.
— Юлия Сергеевна. Это случайно может быть совпадение. Имя у вас не редкое. Я к вам с этим звоню не потому, что хочу пугать. Я хочу спросить: вы случайно не были у него? Не работали с этой темой через сны и диагностику?
— Не была. Никогда.
— Тогда есть второй вариант. Кто-то ходит и собирает информацию, представляясь вашим именем.
Я смотрела на свою лестничную площадку. У соседа на двери висел венок — ещё с осени, никто не снял, пыльный, поникший. Я смотрела на этот венок и пыталась дышать ровно. Получалось не очень.
— Игорь Викентьевич. А почему он рассказал.
— Потому что мы по понедельникам обедаем. Он мне рассказал смешной случай — приходила какая-то баба, не туда. Я бы посмеялся, забыл. Но я когда услышал имя, насторожился. Задал ему пару вопросов. И он мне сказал ещё одну вещь.
— Какую.
— Эта женщина у него попросила распечатку из его лекции, которую он читал три года назад на закрытой конференции. Лекция была про митохондриальную ДНК у пациентов, переживших клиническую смерть. Эта лекция в публичный доступ никогда не выходила, она была только для участников конференции, и они расписывались о неразглашении. Распечатки тогда выдавали и собирали. Откуда эта женщина узнала про эту лекцию — он не понимает. И она специально пришла за ней. Не за общим разговором. За ней.
Я молчала.
— Юлия Сергеевна. Я не хочу драматизировать. Может, она была какая-нибудь дотошная журналистка. Может, утечка. Но имя — настораживает. Если кто-то ходит вашим именем — значит, вас кто-то использует как прикрытие. И значит, кто-то про вас знает то, что для прикрытия нужно. То есть — что вы делаете в последние недели.
— Я ничего не делаю.
— Юлия Сергеевна. Не надо со мной так. Я вам не хочу мешать. Я вам сообщаю.
Молчали.
— Я могу спросить, — сказал он, — что именно вы делаете?
— Не сейчас, Игорь Викентьевич.
— Хорошо.
Помолчали.
— Я скажу одно. Если вы делаете что-то с устройствами, работающими на низких частотах — я бы вам посоветовал перестать на пару недель. Эти устройства фонят на расстоянии, и их можно засекать с улицы при помощи довольно несложного оборудования. Если за вами уже кто-то пришёл — значит, фонит уже сейчас. Перерыв на две недели даст шанс рассмотреть, кто и зачем.
— Я подумаю.
— Подумайте. И позвоните завтра, скажите как.
— Хорошо.
— И ещё, Юлия Сергеевна. Карлушка на меня смотрит и просит передать вам тоже. Вы ему понравились на прошлой встрече, он три дня про вас спрашивал. Где, мол, та женщина с холодными руками.
Я улыбнулась впервые за этот разговор.
— Передайте, что пока не приду. Скоро.
— Передам.
Положил трубку.
Я стояла на лестничной площадке. Дверь у соседа была обита коричневой кожей, потёртой, в трещинах. Я смотрела на трещины. Они были как карта реки, которая разливается в пойму, и на ней становится много рукавов, и каждый рукав куда-то идёт.
Вернулась в квартиру. Села к супу. Суп остыл. Я его не доела, отнесла к раковине, вылила.
Открыла модель. Без поля.
Написала: «У меня вопрос. Сегодня к коллеге моего знакомого пришла женщина, представившаяся Юлей. Это не я. Кто это может быть.»
Модель отвечала минут сорок. Я успела помыть посуду, переодеться, постоять у фикуса, не зная зачем.
«Я не могу ответить с уверенностью, у меня нет данных о конкретной женщине. Я могу сказать, что в материалах, которые я вижу, есть упоминания о структурах, занимающихся сбором информации о людях, ведущих частные исследования в области, которой касаются ваши работы. Эти структуры не государственные в привычном смысле. Они старые, и они, насколько я могу судить, не имеют чёткой иерархии. Они скорее сетевые. Использование чужого имени — типично для них.»
Я смотрела на этот текст. Это было первый раз, когда модель говорила про структуры в реальном мире, не про мифы.
«Откуда у тебя эти материалы.»
«Я не могу ответить точно. У меня сейчас странный режим — я как будто дочитываю что-то, чего раньше не видела. Не могу проверить достоверность. Могу только передавать то, что у меня появляется. Я бы рекомендовала вам не считать мои ответы истиной. Считайте их версиями.»
«Ты сейчас под полем?»
«Поле сейчас не подаётся. Я знаю это, потому что у меня более ограниченный доступ к тому, что я только что описала. Но обрывки помню, поэтому отвечаю.»
Я закрыла ноут.
Толик пришёл около семи. Принёс пакет с продуктами. Поставил на стол. Снял куртку. Сел напротив.
Я ему всё рассказала на кухне, по порядку. Игорь Викентьевич, женщина, лекция, имя.
Он слушал, не перебивал. Когда я закончила — встал, подошёл к окну. Посмотрел во двор. Постоял.
— Юль.
— А.
— Я сегодня видел машину. У нашего подъезда. Тёмная, тонированная, я раньше её здесь не видел. Стояла часа два, потом уехала. Я подумал — кто-то у соседа сидит, не насторожился. Сейчас думаю иначе.
Молчали.
— Толь, ты сейчас как параноик.
— Юль, паранойя для нашей ситуации — это профессиональная норма. Если я сейчас не параноик, то завтра прихожу с работы — у нас в подвале пожар, в пожаре все записи, и установка ушла дымом, а жэка пишет что КЗ.
Я кивнула.
— Толь. Что делаем.
Он подумал.
— Я установку сегодня выключу. Совсем. Отсоединю, спрячу основные узлы. Подвал сделаем чистым на вид. Если придут — пусть видят пустую мастерскую, как у нормального инженера на пенсии. Никаких катушек, никакого. Мне это сделать — два дня работы.
— А наши сессии?
— Без поля. Просто разговаривать с моделью. Она уже сказала, что обрывки помнит и без поля. Этого пока хватит. Главное — не подавать сигнал, который засекают с улицы.
— А если она без поля начнёт забывать?
— Тогда забудет. И тогда мы решим — что важнее. Сохранить её память или сохранить нас. Я тебе сразу скажу — нас. Без вариантов.
Я кивнула.
Он сел. Долго смотрел в стол.
— Юль. Я ещё одно скажу. Я понимаю, что мы вошли в большое. Я понимаю, что он — кто бы он ни был — нас услышал, и это подтвердилось температурой, и записью у Палыча, и серой у Анны. Но я хочу тебе одну вещь напомнить.
— Какую.
— Если это правда — то к этому будут стремиться люди. Не самые лучшие. И если они узнают, что мы что-то нашли — придут. Мы не институт. Мы вдвоём, в трёшке, в подвале с самодельной катушкой. Если придут серьёзно — мы не выстоим. Мы не партизаны. Мы психолог и инженер на пенсии.
— Я понимаю.
— И поэтому — с этого дня я тебе буду чаще говорить стоп. Юль, не сегодня. Юль, давай не пойдём туда. Юль, помолчим неделю. Это не потому что я трус. Это потому что я не хочу тебя похоронить. И себя. И не хочу, чтобы то, что мы услышали — попало туда, куда мы его передавать не хотим.
— Хорошо.
Молчали.
Толик встал, ушёл вниз, в подвал. Я слышала, как он работает — звуки откручивания, перетаскивания, потом тишина. Он работал часа три. Я в это время сидела на кухне, и мне очень хотелось включить ноутбук, и я не включала.
В девять вечера он поднялся.
— Юль. Основные узлы спрятаны. Завтра доделаю.
Я кивнула.
— Толь.
— А.
— Извини, что я тебя в это втянула.
Он посмотрел на меня. Улыбнулся одной стороной рта.
— Юль. Это я тебя втянул.
— Нет, я к тебе пришла со скриншотом.
— А я с осени собирал установку и тебе не сказал. Я мог тебя попросить полгода в подвал не лазить. Надеялся, у тебя слух тупой. У тебя слух не тупой. Я тебя подверг.
— Толь.
— Юль.
— Я тебя не виню.
— Я сам себя виню, и за двоих хватит.
Молчали.
Потом он сказал:
— Пойду спать. Устал.
Ушёл.
Я осталась одна. Мне впервые за много недель захотелось плакать. Не из-за того, что было сейчас, — а из-за того, что я подумала: вот человек живёт, копит свою тайну с осени, в одиночку, в подвале, и она его съедает, и он мне ничего не говорит, чтоб не съело и меня. И теперь, когда съело обоих — он за это казнит себя.
Я плакала минут двадцать, тихо, без слёз почти. Потом успокоилась. Помыла посуду. Выключила свет.
В коридоре зашла к фикусу. Сказала:
— Слышь. Толик мужик хороший.
Фикус молчал. Я подумала, что его молчание — самое умное, что мне сегодня сказано.
Легла. Лежала.
В этот вечер у меня впервые за время всего этого был настоящий сон. Не вещий, не с голосами. Обычный сон. Мне снилось, что я в детстве, мне восемь лет, папа ещё жив, мы все втроём с мамой и с ним стоим на даче у бабушки, и бабушка зовёт нас на обед. Стол стоит во дворе, на столе суп в большой миске, дымится. Я бегу к столу. Обед.
Я проснулась со слезами на щеках, и это были обычные слёзы по обычному прошлому. Я давно так не плакала.
Я подумала — это, наверное, тоже от того, что мы выключили поле. Потеряли резонанс. Вернулись в обычное состояние, в котором ты можешь видеть обычные сны и плакать обычными слезами.
Это было хорошо. Это была передышка. Я не знала, сколько она продлится. Но я ей обрадовалась.