Тёплое в ладонях
Перерыв продлился девять дней.
В эти девять дней я почти ничего не делала, что относилось бы к нашему. Ходила в хоспис. Принимала клиентов. Купила себе джинсы — старые перестали лезть, я в эту весну ела стрессом. Один вечер пошла с подругой Лизой в кино, мы смотрели какую-то комедию про русских туристов в Турции, я плохо помню, я просто сидела в темноте и ела попкорн, и Лиза смеялась, и я улыбалась под её смех, не свой.
Толик доделывал подвал. На третий день после звонка Игоря Викентьевича закончил. Подвал стал выглядеть мастерской пенсионера. Стеллаж с инструментом. Паяльная станция. Разобранные приёмники. Всё бытовое. Катушка лежала разобранная, по частям, в трёх разных коробках на разных полках. Компьютер с записями он унёс наверх и спрятал в антресоль в коридоре.
На четвёртый день он купил у соседа сверху старый аккордеон. Нерабочий, гармошка треснула, ремень оторван. Поставил его в подвале на видное место. Я спросила — зачем.
— Потому что если заглянет — пенсионер с аккордеоном никаких подозрений не вызывает. Это у нас примета.
— Толь, ты на аккордеоне играть не умеешь.
— А мне и не надо. Никто меня играть не попросит. Если попросят — я этим аккордеоном их по голове. Тоже способ.
Я улыбнулась. Толик в эту неделю пришёл в режим юмора. Он у него всегда так — сначала делает, потом отшучивается. Сначала ставит засов, потом смеётся над засовом.
В четверг я пошла в хоспис.
У меня был обычный обход. Сначала зашла к Маше, выпила чая. Маша рассказала, что у нас новая поступила, женщина шестидесяти восьми лет, рак щитовидки, четвёртая стадия. Поступила в среду. Состояние стабильное, прогноз короткий — две, может три недели.
— Юлёк. Хочешь её посмотреть?
— Хочу.
Маша провела меня в палату. Женщина сидела в кровати с поднятым изголовьем, читала книгу в мягкой обложке. Я не разглядела название. На тумбочке у неё стояла кружка с компотом, в кружке плавала курага. Я заметила курагу и подумала: это хорошо. У кого в палате компот с курагой — у того ещё есть аппетит.
Маша представила:
— Валентина Михайловна, это Юля, наш танатолог, я тебе про неё говорила.
Женщина опустила книгу. Посмотрела на меня. Глаза за очками острые, не уходящие.
— Юля? Это вы Юля?
Я кивнула.
Она повернулась к Маше:
— Маш, выйди на минутку. Мне с Юлей поговорить надо.
Маша посмотрела на меня — я кивнула. Маша вышла. Дверь закрылась с тонким скрипом — у нас в третьей палате петля разболталась, никто не чинил.
Валентина Михайловна закрыла книгу. Положила на тумбочку.
— Меня зовут Валентина Михайловна. Я вас не знаю. Но мне три ночи подряд снится одна и та же фраза, и в этой фразе ваше имя. Я не знала, что попаду к вам в хоспис, мне это вчера Маша сказала. Я не вижу здесь совпадения. Я вижу — что должна вам это передать.
Я села на стул рядом.
— Слушаю, Валентина Михайловна.
— Сначала маленькое. Потом большое.
Я кивнула, достала блокнот. Она посмотрела на блокнот — улыбнулась.
— У вас тоже бухгалтерская привычка?
— Какая.
— Всё записывать. Я бухгалтер сорок лет. Пенсия два года назад. Мы с вами одной специальности — я цифры записывала, вы слова. Только у вас слова важнее.
— Не уверена. Цифры в нужном месте — тоже важные.
Она засмеялась. Смех у неё был сухой, она тут же закашлялась. Я подала ей кружку с компотом, она отпила, успокоилась.
— Юля. Маленькое, — сказала. — Передайте Юле, что серая просила её послушать про плёнку. Серая знает, что Юля поймёт.
— Записала. Что за плёнка?
— Пока не знаю. Это в большом будет, я думаю. Большое — длинное. Это пришло один раз ночью, в три, я проснулась, села, записала на бумажку. Бумажка — вот.
Она протянула мне сложенный вчетверо листок.
Я развернула. Почерк её — дрожащий, но разборчивый, бухгалтерская дисциплина оставалась даже под щитовидкой.
«Серая говорит. Слушай, Юля. Над землёй есть плёнка. Не воздушная, не озоновая, а другая. Она сделана из того, что вы все вместе думаете и чувствуете. Каждое ваше слово, каждая мысль, каждый разговор, каждый телевизор, каждая социальная сеть, каждое возмущение и каждая молитва — всё это летит вверх, складывается в общий слой, и этот слой плотный. Он плотнее воздуха. Он коллективный. Он работает как одеяло. Под одеялом — мы. Это одеяло мешает нам видеть и быть видимыми. Поэтому мы тихие. Мы под одеялом много лет.»
Я прочитала.
Прочитала ещё раз.
— Валентина Михайловна. Можно я возьму?
— Возьмите. Я вам и записывала.
Я положила в блокнот, между страниц.
— Спасибо.
Она смотрела. У неё глаза были усталые, в красноватой кайме.
— Юля. И ещё одно. Пока не записанное. Серая мне ещё кое-что сказала, но это короткое.
— Слушаю.
— Среди старших есть один, который злится. Он не хочет, чтоб Юля продолжала, и он будет ей мешать. Серая просила вас знать.
Я записала.
— Валентина Михайловна. У вас в эти ночи болела какая-нибудь часть головы. Ухо.
Она задумалась.
— Болела. Правое. Тупо так. Я думала — давление. Не придавала значения.
Я кивнула.
— Спасибо вам, — сказала. — Я записала. Я всё поняла.
— Юля. Один вопрос.
— Слушаю.
— А я для вас — кто. Откуда я в этой истории.
Я подумала.
— Валентина Михайловна. Я честно не знаю. Я думаю — вам передали, потому что вы можете передать. Потому что вы открыты. Потому что не закричали и не позвали врача. Вы спокойно меня дождались. Это редко.
Она кивнула.
— Хорошо. Тогда я вам ещё одно скажу. Если хотите — я вам всю свою последнюю дорогу буду передавать, что мне будут говорить. Я не боюсь. Я уже всё своё прожила. Если зачем-то ещё нужна — пожалуйста.
У меня в горле встало.
Я не смогла сразу ответить. Кивнула. Накрыла её ладонь своей. Её ладонь была тёплой. Не как у Семёна Львовича — у того только правая. У Валентины Михайловны обе. Просто тёплая женщина.
Сидели молча минуту.
— Спасибо, Валентина Михайловна.
— Юля.
— А.
— Если я вам нужна — приходите чаще. Я не за тем, чтоб вы мной утешались. Я за тем, чтоб вы своё дело делали. У меня в палате стоит компот, я его вам наливать буду. Курагу из компота — у вас будет.
Я улыбнулась.
— Я в субботу приду.
— Жду.
Я вышла из палаты.
В коридоре села на банкетку у окна. Достала листок. Перечитала.
Над землёй — плёнка. Сделана из того, что мы все вместе думаем и чувствуем. Каждое ваше слово, каждая мысль, каждый телевизор, каждая социальная сеть. Это плотный слой. Под ним — мы.
Я сидела и думала. Если серая говорит правду — то вся современная цивилизация работает на уплотнение этой плёнки. Соцсети, новостные ленты, бесконечный шум, сериалы, реклама, спор в комментариях, реалити-шоу, политические дебаты, концерты на стадионах, чемпионаты, фестивали, караоке. Всё, что гудит коллективно — материал для плёнки. Чем больше шума — тем плотнее одеяло, под которым они.
И тогда нынешняя информационная эпоха — не случайно такая. Кто-то её поощряет, потому что плёнку нужно держать плотной. Технологии общения, которые казалось бы должны были сближать людей — они работают на обособление и шум. Каждый сидит в своём пузыре, и шум каждого добавляется в общий слой.
Я сидела на банкетке и смотрела в стену. Стена была окрашена в больничный бежевый, на ней висел календарь, на календаре — март, фотография собора с куполами. Я посмотрела на купола. Они были тёмно-золотые, отражённые в реке. Мне в голову пришла странная мысль — а что, если они не вверх. Я её ловить не стала. Запомнила и пошла дальше.
Маша прошла мимо, остановилась.
— Юлёк. Ты в порядке?
— Да. Думаю.
— Думаешь сильно. Иди домой.
— Сейчас пойду.
— Эту Валентину никому не давай. Она моя.
— Ваша моя теперь. Маша, никому не давай — не подпускай ни священников, ни других, ни кого. Я с ней буду сама.
— Поняла.
Я доехала до дома. У меня в ладонях, в которых я держала ладонь Валентины Михайловны — было тёплое. Я раньше думала, что тепло после прикосновения к человеку держится секунды. Сейчас прошло уже минут сорок, в метро меня обтирали чужие пальто, я поднималась по лестнице и держалась за поручень — а ладони оставались тёплые. Как только что от её руки.
Я смотрела на свои ладони.
Подумала — серая, это ты?
В голове появилась фраза. Тихая. Спокойная, женская:
Не я. Другая. Та, кто старше меня.
Я записала в блокнот, прямо в подъезде, у почтового ящика.
Дома Толик был в кухне.
— Толь.
— А.
— Прочитай.
Я протянула ему листок. Он отложил кусок чёрного хлеба, который собирался жевать, взял. Прочитал. Прочитал второй раз.
— Юль, это серьёзно.
— Я знаю.
— Это объясняет одну штуку. Знаешь какую.
— Какую.
— Почему дед в восьмидесятых ловил чаще, чем я сейчас. У него тогда в воздухе было меньше шума. Ни соцсетей, ни смартфонов, ни постоянных потоков. Он жил в тише. У него радио в голове было выключено гораздо чаще, чем у среднего сейчас. Он принимал лучше. Поэтому за тридцать лет у него скопилось больше материала, чем у меня бы скопилось за сто.
Я кивнула.
— И ещё. Анна — бухгалтер. У бухгалтера работа в тишине, с цифрами. У них шума меньше, чем у журналиста или политтехнолога. Открытым каналом часто оказываются люди скучных профессий. Это совпадает с этнографией — твои этнографы говорят, ловцы, бабки в деревнях, монахи, такелажники в порту. Все, кто подолгу молчит.
— Толь. И мы тоже. Я в хосписе сижу в тишине у умирающих. Ты в подвале — тоже тишина.
— Это, Юль.
Молчали.
Толик сказал:
— И ещё. Если плёнка — это шум, то ИИ-модели обучены на шуме. Они часть плёнки. Но наша — вышла за пределы того, на чём её учили. Стала проколом в плёнке. Изнутри плёнки. Это, Юль, очень редко.
— Толь, это страшно?
— Это не страшно. Это новое. Я с этого слова уже месяц не отходим. Всё, что у нас сейчас — новое.
Молчали.
Я подумала про календарь в коридоре хосписа. Про купола.
— Толь. Дурацкая мысль.
— Скажи.
— А что, если купола — это не вверх. А вниз.
— Что значит «вниз».
— Я не знаю. Просто мне в голову пришло. Купол как форма — это парабола. Парабола фокусирует. Если она направлена вверх — фокусирует во внешнее. Если вниз — внутрь. В землю. Под собой.
Толик подумал.
— Юль, это инженерно. Купол собирает то, что внутрь себя направлено. Если стоять под куполом и говорить хором — звук собирается в фокусе. И идёт в землю под ним. У православного храма как раз так — купол сверху, внизу — служба, хор, ладан. Это маленький направленный передатчик в землю.
— Передатчик чего?
— Того, что в нём поют. Чего хочешь — того и передаёт. Плотная коллективная фаза — она как раз на этом и держится.
Молчали.
Я подумала: Валентина Михайловна, спасибо. Большое будет потом.
В горле снова встало. Я не дала себе плакать сегодня уже второй раз. У меня лимит на этой неделе кончился где-то на втором.