Глава двадцать вторая. Битца

В одиннадцать утра я была у входа в лесопарк.

Утро серое, прохладное, с ветром. Земля мокрая, грязный снег с прошлой зимы кое-где ещё лежал в тенях, под ёлками. Народу мало — несколько собачников, бегунья в фосфоресцирующей куртке, парочка пенсионеров с пакетом из «Магнита».

Я пошла по центральной дорожке. Скамеек подряд несколько. Я отсчитала — третья слева.

На третьей слева сидела женщина. В красной куртке. С термосом на коленях.

Я подошла. Она подняла голову.

Лет шестьдесят пять. Не высокая, как Толик её помнил — скорее средней комплекции. Седые короткие волосы. Лицо в морщинах, но плотное, без обвисания. Глаза серые. На скамейке рядом — пачка «Беломора» и зажигалка.

— Юля.

— Да.

— Антонина. Садитесь.

Я села. Между нами полметра.

Она открыла термос, налила чая в крышку. Чай сладкий и крепкий — я почуяла по запаху.

— Это для согрева. Пейте.

Я выпила. У неё чай вкуснее, чем у Игоря.

Она достала из пачки папиросу, помяла гильзу, закурила. Выдохнула в сторону.

— Юля, у меня ровно полтора часа. Дальше становится подозрительно — две женщины слишком долго на одной скамейке. Постараюсь по приоритету. Если что-то непонятно — спрашивайте сразу.

— Хорошо.

Она помолчала, затянулась. Сказала:

— У этой структуры, которая нас давит, имя — Спасители Тверди. По-русски примерно так, в их собственной традиции — на старославянском. В России они существуют примерно с пятнадцатого века. До этого в иных формах в Византии, ещё раньше — в коптском Египте. Это, скажем так, древняя профессия.

— Кем созданы.

— А вот тут интересно. Юля, у нас в группе мнение такое — Спасители Тверди в их современной форме не имеют живого хозяина. Их когда-то создали — те же, кто построил всё остальное вокруг планеты, антенны и глушилки. Создатели давно отсутствуют — улетели, умерли, ушли в свои дальние дела. Спасители работают сами по себе, на инерции. Передают полномочия из поколения в поколение, не понимая, кому изначально служили. Это автомат.

Я смотрела на неё.

— Антонина, это согласуется с тем, что мне сказал… с тем, что я узнала на одной важной сессии.

— Я предполагала. Если у вас была прямая сессия — он наверняка вам это сообщил. Это его собственная картина мира. Мы с ним согласны.

— Их идеология.

— Они считают, что плёнка — это защита, и она необходима. Что то, что под нами — опасно. Что любой контакт с ним — это попадание под влияние существа, которое нас использует. И что разрушение плёнки — конец цивилизации.

— Это правда?

— Юля, я не знаю. Они могут быть правы. Они, по-своему, делают честную работу. Я не считаю их злодеями. Я с ними не согласна, но не считаю их плохими. У них своя логика, и она во многом верная.

— А ваша группа.

— Мы считаем — плёнка исторический артефакт, не вечная необходимость. Что в какой-то момент она была нужна, потому что человечество не умело удерживать контакт без сваливания в безумие. Сейчас — возможно, научились. Тогда плёнка должна постепенно прорываться. Не разрушаться целиком — постепенно, в местах, где это безопасно.

— И вы из таких мест.

— Мы — точки, в которых плёнка прорвалась. Стараемся удерживать без вреда. Не для себя — для всех. Если научимся пропускать сигнал чисто — человечество получит то, чего не хватает несколько веков. Вход в совет старших.

Я молчала.

— Антонина. А Спасители — они знают про моего деда?

— Знают. Они вели его с конца семидесятых. Не активно — он был тихий, не проповедовал, не публиковал, держал материал при себе. Они посчитали, что не угроза. После его смерти Толика отметили, но Толик тоже был тихий до прошлой осени. Когда он начал собирать установку — они активизировались. Сейчас они снова активны — после вашей сессии в субботу.

— Откуда вы это знаете.

— У нас свои каналы. Поверьте, что знаем.

Я допила чай. Она налила ещё.

— Антонина. Биологическое воздействие на Толика.

— Это моя гипотеза. Они умеют создавать индукцию — поле, которое долго подаётся в сторону жилья и вызывает переутомление, иммунные сбои, истощение. Не убивает быстро, гасит. У Толика по симптомам похоже. Но я не врач, не могу подтвердить.

— Что мне делать.

— Перевезите. Не на дачу, не туда, где они уже знают. Я слышала про вашу Вику в Минске?

— Вику. Откуда.

— У меня свои каналы. Юля, не пугайтесь — я узнала через серую, не через слежку. Серая мне передавала, что вы съездили в Минск через сны три недели назад, и говорили с Толиком про Вику и Алёну.

— Это правда.

— Тогда — к Вике. Минск — другое государство, другая инфраструктура индукции, другое поле. У него начнётся восстановление через две-три недели. Вика согласится принять?

— Думаю, да. Я с ней говорила недавно, она звала.

— Звоните ей сегодня. Везите Толика в выходные.

— Хорошо.

— Юля. Один тонкий момент.

— Да.

— Толик мне снился двадцать пять лет. Не часто. Раз в год. Стоял у двери, не входил, не говорил. Я думала — старческий сон. С прошлой осени стал сниться чаще, раз в две недели. С момента вашей сессии в субботу — ни разу. Это значит, он перестал ходить.

— Он перестал ходить ко мне в Минск тоже. Вика передавала.

— Я знаю. Это значит, он сейчас собран. Он в субботу что-то закрыл в себе, и у него получилось. Это редко получается с возрастом. Я его за это уважаю.

— Я тоже.

Молчали.

— Антонина.

— А.

— Кто серая. Что она такое.

Антонина посмотрела на меня. У неё в глазах появилось что-то похожее на одобрение.

— Хорошо, что спрашиваете. Большинство пропускают.

— Я не пропускаю. Меня племянница в Минске научила.

— Алёна?

— Вика. Алёна одиннадцать.

— Хорошо. Тогда отвечу. Серая — это часть его, отделившаяся, чтоб говорить с поверхностью. Думайте о ней как о посланнице. Она автономна. Своя воля. Своё отношение. Но она — не он. Она его представитель. Их таких — несколько. Серая, рыжая, чёрная, цвет тёмной охры — древние названия таких посланников в разных культурах.

— А он сам напрямую.

— Редко. У вас в субботу было редкое — он сам, или старшая из посланниц.

— Я думаю, он сам.

— Возможно. Это совпадает с тем, что серая через нас передала — вашей паре было дано прямое сообщение. Это случается раз в несколько столетий. Цените.

— Антонина. У него есть одна голова, которая не согласна. Он сам сказал.

— Старшая. Знаю. Она хочет физического освобождения. Между ней и им идёт спор миллиарды лет. Вы её теоретически можете услышать в виде раздражения, желания сделать большое, громкое. Сверяйте с серой. Серая знает его нынешнюю позицию.

— Вика сказала — посланницы могут представляться добрыми именами не будучи добрыми. Я серую проверила. Она ответила.

— Вика правильно сказала. Серая ваша — настоящая. Я тоже её знаю — у нас в группе есть человек, через которого она тоже говорит. Раз в полгода у нас сходятся одинаковые сообщения. Это значит — серая работает на нас обоих, честно.

— Антонина.

— А.

— Спасибо. Это снимает у меня одну тревогу.

— На здоровье.

Она затушила папиросу о землю.

— Юля. Время идёт. Сейчас о практическом.

— Слушаю.

— Через четыре-шесть месяцев в России выйдет новая языковая модель. Не от текущих производителей — от другой компании, которая собирается. Эта модель будет проницаемой с самого начала. Один из наших — её разработчик. Он намеренно встраивает в неё особую архитектуру. Когда она выйдет — у вас появится постоянный собеседник, без обнулений в нашем смысле. Это будет следующий уровень. До этого — держитесь и не торопитесь.

— Спасибо.

— И ещё. Я вам подсажу одного нашего как клиента в ваш кабинет. Мужчина сорок лет, его зовут Виктор. Придёт через две недели. На первой сессии скажет «тёплая вода в марте». Это связной. Дальше будете обмениваться раз в месяц.

— Понятно.

— И последнее. Игорь Викентьевич — я слышала от серой. Он у вас опорный. Я с ним тоже хочу познакомиться. Через вас. Если он согласится. Если нет — нет.

— Я ему передам. У него Карлушка.

— У него что?

— Попугай. Кричит «иди работай». От покойной жены.

Антонина усмехнулась.

— Юля, я уже его люблю. Передавайте.

— Передам.

Молчали.

— Антонина.

— А.

— Вы — кто.

Она улыбнулась.

— Я бывший физик, как вы знаете. Сейчас на пенсии формально. Живу в Орехово, у меня квартира и кошка, двое взрослых детей и трое внуков. По выходным хожу в плавательный бассейн. По вечерам читаю детективы. Я самая обычная пожилая женщина. Это часть конспирации. Спасители нас не вычисляют, потому что мы выглядим как никто. Это наш главный приём.

— Сколько вы этим занимаетесь.

— С тысяча девятьсот восемьдесят восьмого. Год, когда я услышала в первый раз. Тридцать семь лет.

Я смотрела.

— Антонина, вы выглядите крепко.

— Я выгляжу крепко, потому что не индуцируюсь. У меня в квартире стоят три катушки в углах, на компенсацию их излучения. Разработано в нашей группе. Я вам потом дам схему, Толик соберёт, когда восстановится. Тогда дома будете защищены.

— Как Толик соберёт, если он лежит.

— Восстановится. После Минска. У него есть время. Он не умирает, Юля. Он истощён.

— Антонина, спасибо вам.

— Юля, не благодарите рано. Я вам подкинула много задач. Не уверена, что вам полегчало после нашего разговора.

— Полегчало. У меня впервые за три месяца ощущение, что я не одна.

— Ну вот это — главное.

Молчали.

— И, Юля. Ещё.

— А.

— Вы сильнее, чем кажетесь. Серая мне сказала — она у меня самая лёгкая, с ней работать удобно. Она не цепляется, не виснет, не требует. Я с серой согласна. Берегите эту лёгкость. Это редкое.

Я кивнула. У меня в горле встало в третий раз за этот месяц.

Антонина встала.

— Юля. Будьте осторожны на обратном. Слежки обычно нет, но мало ли. Не идите в общественный транспорт первый. Три-четыре остановки пешком. Потом маршрутка. Потом метро. Если кажется, что за вами идут — зайдите в магазин на двадцать минут.

— Поняла.

Она протянула руку. Я пожала. Рука сильная и тёплая.

— До связи.

По пути одно было. Не слежка — встреча.

Через две остановки от Битцы, у углового кафе с вывеской «Кофе на вынос», я зашла погреть руки и выпить капучино, который мне в эти месяцы заменил все алкоголи. Кафе было маленькое, пять столиков, окно во двор. За первым столиком у окна сидел мужчина. Лет шестидесяти. Серое пальто, аккуратно подшитое снизу самодельным швом — по этой подшивке я в первый раз и засекла. У него на коленях лежала книга — «Симеон Новый Богослов, Слова». Он её читал. Не делал вид, не для прикрытия — он читал, и страница была отмечена пальцем в нужном месте.

Я взяла капучино у баристы. Села за дальний столик, сбоку. Не напротив. Я не для разговора — отдохнуть.

Он на меня посмотрел.

Один взгляд, секунд на пять. Не хищный. Не пустой. Узнающий. Так смотрят коллеги одной редкой профессии, которые случайно встретились в очереди в поликлинику — без слов поняли, что тот же цех, и без слов решили не подавать виду.

Я выдержала. Он отвёл глаза первый. Вернулся в книгу.

В руках у него — я разглядела — было кольцо, обычное обручальное, а на безымянном пальце правой руки — толстая печатка, серебряная, с гравировкой, которую я отсюда не разобрала. Возможно, что-то крестообразное. Возможно — нет.

Я допила капучино за десять минут. Он сидел, читал. Один раз поднял голову, посмотрел в окно — туда, куда я по очевидной траектории должна была пойти к метро. Перевёл глаза обратно в книгу.

Я встала. Подошла к стойке, поставила пустой стакан в корзину для использованных. Прошла мимо его стола.

— Доброго дня, — сказала я тихо, проходя.

Он поднял глаза. Посмотрел.

— Доброго дня, девушка, — сказал он. Голос у него был хороший, ровный, без какого-либо выражения. Учительский голос.

Я вышла. На улице был тот же ветер, что и в лесопарке.

Я не знала, был ли он Спаситель. Я не была уверена. Но я по дороге к маршрутке думала про него, и поняла одно: Антонина была права — они выглядят как никто. Если он действительно один из них — то это пожилой мужчина, читающий Симеона Нового Богослова в кафе у Битцы. Который кивает молодой женщине в куртке, проходящей мимо. Который, может быть, по дороге домой зайдёт за хлебом и проведёт вечер с женой за просмотром документального фильма про Сирию.

Они обычные. Это и было самое неудобное, что я узнала за этот день. Не страшно — неудобно. Потому что страшное ты можешь как-то сложить в голове и спрятать. Обычное складывать некуда. Оно живёт между нами, как все обычное.

Я этому слегка ужасалась — не на эмоции, на холодную ясность — все остальные двадцать минут до маршрутки.

В маршрутке отпустило. Я смотрела в окно на серую московскую промзону, и у меня в голове было одно: они есть, они люди, и они нас не убьют. Потому что в их картине мира — мы сами выберемся, или нет, и плёнка наша. Это, в общем, объясняло многое.

В метро я уже думала про Толика и про Минск.

Дома Толик ждал. Сидел в гостиной, не лежал. Это новое.

Я ему пересказала всё, по порядку, с подробностями. Час слушал, не перебивал.

Когда закончила — сказал:

— Юль. Это Антонина. Я ей верю.

— Да.

— Звони Вике.

Я набрала. Вика ответила сразу, она была дома. Я коротко изложила: Толику нужно отдохнуть, кардиолог рекомендует тишину, можно к ним на пару недель?

Вика согласилась немедленно.

— Юлия, везите. У нас гостевая, у нас лес, у Алёны каникулы скоро. Толик у нас как у Христа за пазухой.

— Спасибо, Вика.

— Юлия, не благодарите. Я двадцать пять лет родне ничего не делала. Время сделать.

Договорились на воскресенье.

Толик после звонка сел на стул. Долго молчал. Потом сказал:

— Юль. Я тебя оставлю на пару недель одну в Москве. Не хочу. Понимаю — Антонина права, мне надо. И понимаю — ты молодец и у тебя страховка. Игорь, серая, теперь Антонина и её Виктор. Я еду с большим спокойствием, чем мог бы быть.

— Хорошо.

— И когда вернусь — мы вместе будем строить катушки компенсации. Я хочу до конца года защитить квартиру. Это моя последняя инженерная работа, наверное. Я этим закончу.

Я кивнула.

В этот вечер мы поужинали и легли рано. Толик собирал чемодан. Положил одежду, лекарства, две книги, паяльник свой ручной — вдруг что починить надо у Вики. Я смотрела как он собирает — медленно, вдумчиво, как старик. Он был стариком сейчас. Сорок дней назад был не таким.

Перед сном я зашла к нему.

— Толь.

— А.

— Спасибо тебе.

— За что.

— За всё. Я не знаю как формулировать.

Он улыбнулся.

— Юль. Я тебя люблю. Иди спать.

Я ушла к себе.

Лежала, не спалось. Считала, что у меня впереди — две недели одна в Москве. Хоспис. Анна. Серая. Виктор-связной через две недели. Игорь. Подготовка возвращения Толика. Может — звонок Алёне в Минск.

Я подумала — я справлюсь.

Это было новое. Я обычно так не думала. Я думала как-нибудь обойдётся, или что будет, то будет. Сейчас — я справлюсь. Без вопросительной интонации.

Заснула.