Глава 14. Молодая

— Откуда у тебя это, — спросил Восьмой.

Молодая стояла у верстака в подвале Чета, в свитере с пятном от чая на рукаве, в шерстяных носках поверх колготок (она по подвалам ходила в носках, без обуви, по привычке из бабушкиной избы). В руках она держала маленькую записную книжку, оттуда вытащила закладку — кусок старой бумаги, неровно обрезанный, на нём виднелся тёмный кадр негатива с серым пейзажем и какой-то тенью.

— У бабушки, — сказала. — Отдала мне в шесть лет, когда умирала. Сказала — возьми, тебе будет нужно. С тех пор у меня. В каждой моей записной книжке как закладка. Я несколько раз меняла книжки — закладку всегда с собой переносила. Не теряла.

Восьмой посмотрел ещё раз. Поднёс к лампе. Сквозь бумагу негатива проглянуло — ясно — что-то.

— Это карточка из Москвы двадцать второго года, — сказал он. — Её сделал шар, который тогда воплотился. У него в мастерской был объект из четырёх плоскостей. Объект был проектор — он показывал в воздух фигуру, которую человеку без подготовки не увидеть. Шар не успел выставить объект для людей — его убили через шесть дней после завершения. Но он успел сделать семь карточек с тенью объекта и разослал их по семи адресам. Одна карточка — твоя. Седьмая. Полтавская.

— Полтавская, — повторила Молодая.

— Твоя бабушка по отцовой линии, — сказала Терапевтка с лестницы. Она спустилась только что, стояла во входе в подвал, в пальто, с термосом. — Из Полтавы родом. Семья переехала на Урал в семьдесят четвёртом. Икона у бабушки была старая, домашняя, в окладе она хранилась как закладка.

— Ты знала, — сказала Молодая, не оборачиваясь.

— Я знала, что бабушка тебе передала что-то странное. Я не знала, что это. Я сейчас, услышав, поняла.

Молодая посидела минуту.

В подвале — гудела штука, громче, чем вчера. Кукла Мастерицы лежала рядом со штукой на куске сложенной фланели, тоже гудела. Карточка в руке Молодой — холодная, тёмная, маленькая.

Молодая положила карточку на верстак рядом со штукой и куклой.

И в этот момент — что-то в подвале поменялось.

Чет это увидел первый — тонкий слой раскрылся сам, без посредников. Не от чужой ладони на затылке. Просто открылся.

Между лопаток у него — точно в той же точке, что неделю назад вечером после куратора — зачесалось. Сильнее, чем тогда. Чет про себя отметил: это штука. Я её теперь чувствую телом. Когда работает — у меня тут отзывается. Сложилось. Дальше не задумался.

Он увидел.

Над верстаком — над штукой, куклой и карточкой — поднялась тонкая, как бы из стекла, фигура. Не плоская. Объёмная. Состояла из нитей и поверхностей, которые в одной плоскости не лежали. Это была не та сетка грибницы, которую Чет видел в Москве и в Среднеуральске. Это было что-то другое.

Это была фигура из эскиза Конструктивиста. Та, которую он семь лет назад через объект пытался показать миру. Тень его проектора.

Сейчас она поднялась над верстаком сама, потому что три из её семи проекций встали рядом — кукла, штука, карточка.

Чет посмотрел на Молодую.

Молодая стояла, открыв рот. Молча. Глаза у неё стали — большие, прямые. Она смотрела не на верстак. Смотрела сквозь верстак. И за её взглядом — Чет видел — что-то расцепилось. Какой-то узел, которым она с детства была закрыта от собственного зрения, в эту секунду лопнул.

Он видел сам по её лицу — как она впервые в жизни увидела.

Молодая стояла так несколько секунд. Потом тихо сказала:

— Это, — сказала. — Я во сне это всю жизнь вижу.

— Знаю, — сказал Восьмой ровно. — Это место сборки. Ты в него каждую ночь приходишь.

— И серый шар над красной водой.

— Это место. Эта фигура. Она над разными ландшафтами накладывается, разная подкладка. Но фигура одна.

— И я туда — прихожу.

— Каждую ночь. И ты, и Чет, и ещё двенадцать-четырнадцать человек по миру. Это место — общее. Грибница в него не залазит — пробовала, но в нём сетка её не держит, что-то в самой геометрии этого места ей не нравится. Поэтому это — наш плацдарм. И вот фигура сейчас собралась тут, над верстаком, материально. Из тонкого слоя — в плотное.

Молодая повернулась к Чету.

В её глазах — теперь Чет видел — было что-то, что он первый раз видел в глазах человека. Не страх. Не удивление. Не радость. Что-то одновременно очень собранное и очень открытое.

— Ты? — сказала она. — Ты тоже видишь?

— Вижу.

— Сейчас?

— Сейчас.

— И я не одна?

— Не одна.

Молодая выдохнула. Сделала один маленький шаг к Чету. Они стояли на расстоянии полуметра. Не касались.

И вдруг — не двигаясь — оба, одновременно, оказались в том самом сне.

Серый шар над красной водой. Лодки с людьми в белых одеждах. Только теперь — и это было главное — Чет и Молодая не смотрели на сцену. Они в ней стояли. Каждый — на своей лодке. Лодки — рядом. Между ними — пять метров красной воды.

Шар висел над ними низко, метров шесть.

Из шара — в этом сне-наяву — шла речь. Не голос. Не слова. Что-то вроде передачи. И эта передача — была адресована не Чету и не Молодой по отдельности, а им вдвоём как одной структуре. Они приняли её одновременно.

Передача была короткой. Две вещи.

Первая: рождение Великана начнётся через сорок девять дней. Не пять-десять лет, как считала команда. Сорок девять.

Вторая: окно — четыре часа двадцать минут.

Шар повисел ещё секунду. Потом — стал тоньше, прозрачнее, и исчез. Лодки одновременно перевернулись — у Молодой первой, у Чета через долю секунды. Они оба — провалились в красную воду, и красная вода их подняла обратно, в подвал.

В подвале они одновременно сделали шаг назад от верстака.

Над верстаком — фигура из стекла стояла, тонкая, спокойная. Не растворилась.

Терапевтка спустилась с лестницы окончательно, подошла. Восьмой стоял у двери, не двигался.

— Слушайте, — сказал Чет.

— Слышим, — ответили оба сразу.

— Сорок девять дней.

— Сорок девять дней? — переспросил Восьмой.

— До рождения. И четыре часа двадцать минут окно.

Восьмой долго молчал.

Потом сел на табурет у двери. Положил руки на колени.

— Чёрт, — сказал. — Чёрт. Чёрт.

— Нам сказали, — сказала Молодая. — В сне. Только что.

— Я не сомневаюсь.

— Это плохо, что сорок девять?

— Это значит, что у нас не пять-десять лет. У нас сорок девять дней. Это значит, что я ошибся в темпе. Это значит, что грибница ускорила процесс минимум на порядок. Это значит, что нам надо ехать на капище через две-три недели максимум, а не через два-три года.

— Ты в ужасе, — сказал Чет, заметив.

— Я в ужасе, — согласился Восьмой. — Но это норма.

Терапевтка села рядом с ним, на пол подвала, на старое одеяло, которое Чет там для разных случаев держал. Вытянула ноги.

— Восьмой, — сказала. — Значит, всё, что я тебе говорила про неторопливость — отменяется?

— Отменяется.

— И значит, моя книжка — теперь в работе.

— Какая книжка?

Терапевтка достала из кармана пальто маленькую старую записную книжку в коричневом переплёте.

— Вот эта. От моей бабушки. Я её сорок лет читаю по странице. На сорок третьей странице, между записями про закатки и про расходы — вот тут, — она пролистнула, открыла, — четыре строки.

И прочла, не глядя:

Сны записывать. Особенно общие. Если кому-то приснилось то же — это слой. На слое работать тише, чем думаешь. Слой не любит шума.

Чет посмотрел на неё.

— Это, — сказал, — это про сетку снов.

— Это про сетку снов. Я только что вспомнила.

— Откуда?

— Эта запись — выписка из тетради Самарской школы. Школу основал в восемьсот пятьдесят пятом один аристократ, граф В. Школа работала до двадцать восьмого года. Моя бабушка была правнучкой одной из учениц третьего набора. Эту строку записала её мать. Мне передала — бабушка. Я читала её впервые в семнадцать. Поняла что-то к сорока семи. Сейчас мне пятьдесят пять. Когда ты, Чет, рассказывал мне про общий сон на этой неделе — я её не помнила. Я её забыла. Извините.

Она сказала извините очень спокойно, без вины. Как факт.

Восьмой кивнул:

— Это нормально. Грибница затирает. Ты вспомнила сейчас, потому что оно в комнате просело — фигура над верстаком его выталкивает. У тебя в чистоте проступило, что было в книжке.

— Значит, — сказала Молодая, — у нас уже была инструкция о сетке. Сто семьдесят лет.

— Сто семьдесят лет, — подтвердила Терапевтка.

— И мы её не читали?

— Я её читала. Не понимала как.

— Ну, — сказала Молодая, — теперь поняли как.

Она подошла к Чету. И снова не касаясь — встала рядом.

— Чет, — сказала. — Я с тобой буду на капище. Это ты понимаешь.

— Понимаю.

— Я не из-за тётки и не из-за того, что вы меня позвали. Я туда — иду, потому что мне в сне это сорок раз показывали. Я просто не понимала, куда меня зовут. Теперь поняла.

— Знаю.

Они посидели в подвале вчетвером — Чет, Восьмой, Терапевтка, Молодая — ещё минут двадцать. Никто ничего не говорил. Фигура над верстаком стояла, тонкая, ровная. Гудение штуки, куклы и карточки сложилось в одну общую ноту, неподвижную, как будто кто-то нажал на органной педали аккорд и держал.

В одиннадцатом часу вечера Восьмой встал.

— Ладно, — сказал. — Чет, ставь чайник наверху. Молодая, ты идёшь со мной. Терапевтка — посиди ещё в подвале. Тебе сейчас нужно одной с этой штукой посидеть. Ты её проверишь.

— Я проверю.

Чет с Молодой и Восьмой поднялись в кухню.

Чет поставил чайник. Молодая села за стол, посмотрела на Чета молча. Восьмой остался стоять у окна, смотрел на ночной двор Среднеуральска — в окне видна была только серая стена соседнего дома, но Восьмой смотрел сквозь неё, в город, в плетение, в тонкий слой.

— Через две недели, — сказал он. — Начало марта. На капище.

— Что я должна взять? — спросила Молодая.

— Ничего особенного. Свою закладку. Свою тётку. Меня. Чета. А я возьму того, кто из квартиры четыре. И ещё двух человек, которых ты пока не знаешь. И Программистку.

— Программистка — кто?

— Завтра прилетает в Москву. Послезавтра здесь. Ты с ней познакомишься.

— Сколько нас будет на капище.

— Семеро.

Молодая кивнула.

Чайник засвистел. Чет налил три чашки. Сел рядом с Молодой. Не касаясь её. Между ними — была теперь та самая тонкая нитка прямого канала, которой раньше у Чета ни с кем не было. Кроме разве что с самим собой когда-то очень давно.

В подвале Терапевтка сидела одна перед верстаком и смотрела на фигуру.

Фигура чуть повернулась.

Терапевтка кивнула ей.

Фигура — ответила.

Этот обмен у Терапевтки в её работе был и раньше — она каждый день общалась с тонким без всяких слов. Но сейчас — впервые тонкое ответило ей не как часть её работы с клиенткой. Ответило ей лично.

И в этом ответе — было одно: да.

Что да — Терапевтка пока не знала.

Знала только, что да.

И это уже было много.