Глава 15. Карта

Программистка прилетела в Кольцово в субботу в восемь утра. Самолёт из Москвы. Восьмой её встретил.

В аэропорту, на стоянке такси, они стояли минут пять. Программистка хотела курить — не курила, но в эти дни ей всё время хотелось — Восьмой ей дал сигарету и зажигалку. Она долго прикуривала с непривычки. Закашлялась. Сделала одну затяжку, выкинула.

— Бросаешь? — спросил Восьмой.

— Не. Я никогда не курила. Сейчас попробовала, не понравилось.

— Это нормально. Просто грибница вокруг тебя сейчас плотная. Курильщикам она хуже видна. Ты решила укрыться. Тело умное, угадало правильно. Но если телу не нужна сигарета — оно само правильное прикрытие найдёт. У каждого своё.

Они поехали в Среднеуральск. По дороге Программистка молчала. Смотрела в окно. Над городом висел плотный серый туман — обычный для уральского марта-перевалочника. В этом тумане Программистка видела сразу два слоя: обычный (асфальт, дома, фонари) и тонкий (плетение грибницы в утреннем городе, узлы, ниточки между ними). Оба слоя для неё были одинаково плотные.

— Тебе сегодня надо будет пристроить твоё видение к нашему уровню, — сказал Восьмой, когда подъезжали к дому Чета. — Мы — Чет, я, и Молодая — видим тонкий слой по-разному. У каждого своя оптика. У тебя — цельная. Ты видишь оба сразу. Мы по очереди, переключаясь. Это разница в навыках.

— Я только что увидела, как ты подумал слово цельная, — сказала она. — Это видно в тебе раньше слов.

Восьмой посмотрел на неё.

— Угу, — сказал. — Я говорил, ты у нас особенная. Через десять лет — будешь лучше всех нас. Если не съедят за это время.

— А съедают часто?

— Тех, кто видит цельно — всегда. Нам поэтому таких и не присылают обычно. Тебя — прислали. Это значит — что-то в темпе изменилось.

Они зашли в подъезд.

Чет открыл дверь. На кухне — Молодая, Терапевтка, и за ними у плиты — старый высокий мужчина в свитере, в круглых очках, лет шестидесяти, с густыми седыми бровями. Это был Третий.

Третий ничего не сказал. Кивнул Программистке. Программистка поняла, что не надо здороваться вслух.

— У нас, — сказала Молодая, — пять человек на старте. И ещё двое в дороге. Они приедут к вечеру. Это будут Военный и Дворник.

— Кто? — спросила Программистка.

— Сейчас узнаешь, когда приедут. До них — мы пятеро. Плюс Мастерица — она по телефону, не приедет, ей нельзя сейчас уезжать из деревни, гуси.

Программистка кивнула.

Все шестеро спустились в подвал.

Подвал Чета — сегодня выглядел иначе. Лампа синяя горела на полную, обычная — на половину. На верстаке, рядом со штукой и куклой Мастерицы, была сделана из старого простыни-наматрасника белая ровная плоскость. На плоскости — нарисован простым углём круг диаметром метра в полтора. Круг разбит на семь секторов.

— Это, — сказал Чет, — мы с Молодой ночью набросали. Семь секторов — потому что у фигуры Конструктивиста семь степеней свободы. Семь — точек сборки. Сейчас у нас на руках есть пять артефактов плюс мы сами. Этого хватит, чтобы фигура просунула голову в нашу сторону. Полностью она встанет, когда есть все семь. Двух у нас сейчас нет — карточек, разосланных в Тифлис и Архангельск. Они в коллекции Гуггенхайма и где-то в потере. До них мы дойти не можем.

— Зачем нам тогда сейчас раскладывать пять? — спросила Программистка.

— Потому что нам нужна точная дата и место. Сорок девять дней — это мы знаем. Окно четыре часа двадцать — знаем. Где именно в момент рождения должно сложиться — пока знаем приблизительно. Капище под Среднеуральском, условно. Точка не точечная. Сегодня мы попробуем уточнить.

Они начали раскладывать.

Чет в первом секторе круга — в восточном — поставил штуку. Не несколько лет, как обычно — он перенёс её из угла мастерской в центр круга. Штука гудела громче обычного, шарик внутри светился ровным белым.

В секторе два — юго-восточном — Молодая положила свою закладку, выпрямила её на белом простыне, чтобы тень-фигура смотрела в правильную сторону.

В секторе три — южном — Терапевтка положила свою маленькую коричневую книжку, открытую на сорок третьей странице. Книжка лежала текстом вверх.

В секторе четыре — юго-западном — Программистка положила свой ноутбук, закрытый, с idle.lsp запущенным в фоне. Гудение ноутбука было слышно отдельно — на одном тоне, чистом, около килогерца.

В пятом секторе — западном — Третий положил свой артефакт.

Это был — старый трамвайный билет. Двадцать второго мая две тысячи пятого года. Тот самый, который лежал у двери его квартиры в Среднеуральске, и второй, и третий, и четвёртый — но не один из них. Этот был — четвёртый, из коллекции, отдельный, не связанный с дверью. На обороте — обведена синим карандашом строка: 21:30. Время.

— Третий, — сказал Чет. — А что за артефакт у тебя?

Третий не ответил Чету напрямую. Поставил билет в сектор. Потом обернулся, тихо сказал:

— У меня в кармане есть ещё один. Но его в круг не кладут. Его можно рассказать.

— Рассказывайте, — сказала Программистка.

— Я работаю с временем, — сказал Третий. — Это мой тип работы. Я — хронист. Я вытаскиваю из старых программ передач информацию, которая там оставлена другими хронистами в другие эпохи. У хронистов своя сеть. Маленькая, нас по миру штук восемь сейчас. Мы передаём друг другу через бумажные носители информацию о смещениях. Когда грибница ускоряет процесс — мы это видим в новостях за двадцать-тридцать лет. Через что? Через то, что она закладывает в эфире свои частоты, и эти частоты потом всплывают в передачах. Каждое 21:30 в любом году в советских и российских новостях — это её работающий зеркальный фрагмент. Если в новостях один день программа идёт точно — значит, грибница в порядке. Если программа смещена хотя бы на минуту — значит, у неё что-то поменялось. Сетка у нас идёт через всю советскую и российскую историю. Сорок шесть лет.

— И что? — спросил Чет.

— И вот, — Третий показал пальцем на билет, — двадцать два года назад, двадцать первого мая две тысячи третьего года, программа Время у нас вышла в двадцать один тридцать одну. На минуту позже. Это был очень маленький сбой, его никто не заметил. Кроме нас.

— Это о чём?

— Это о том, что грибница в две тысячи третьем году заложила в свою сеть дополнительный механизм, который должен сработать через двадцать два года. Дата срабатывания — рассчитывается. Я двадцать два года рассчитывал. Я её уже рассчитал. Это сорок девять дней начиная с этой пятницы. Те самые сорок девять дней, которые тебе и Молодой сказал шар в красной воде. У меня они получились — независимо от вас. С другой стороны. Через эфир.

Программистка кивнула медленно:

— То есть мы знаем сейчас всё?

— Не всё, — сказал Третий. — Знаем дату. Знаем окно — четыре часа двадцать. Знаем, что оно произойдёт через сорок девять дней. Где — пока не знаем точно. Это сейчас круг должен показать.

Они встали вокруг круга. Шестой сектор — северо-западный — пустовал. Седьмой — северный — тоже.

— А мы как? — спросила Молодая. — Мы сами тут не артефакты?

— Мы — сборщики, — сказал Восьмой. — Мы — носители. Мы вокруг круга стоим. Если бы один из нас стал в круг, фигура собралась бы в нём. Это нам не нужно, нам нужно, чтобы она встала в воздухе. И показала точку.

Они постояли минуту.

И штука, кукла, закладка, книжка и ноутбук — каждый по отдельности гудевший — стали гудеть вместе.

Это было — не пять отдельных тонов, складывающихся в аккорд. Это была одна нота, в которой каждый артефакт давал свой гармоник. Звук — низкий, тёплый, очень густой. Слышно его было — не ушами. Грудью. У Программистки в той точке под левой ключицей — стало горячо.

И над кругом — поднялась фигура. Та же, что прошлой ночью над верстаком. Только — она теперь вставала выше. До потолка. И чётче. Каждая её плоскость теперь имела видимые края. Между плоскостями — тонкие нити, повторяющие тень, которую конструктивистский объект давал бы при правильном освещении.

В центре фигуры — поднялась маленькая точка.

Точка горела ровным белым.

— Это, — сказала Молодая. — Точка сборки. Где должно случиться.

Чет посмотрел.

Точка висела не в круге. Она висела над кругом, в воздухе, в нескольких метрах от пола. И она показывала направление. Стрелка-вектор, идущая от точки в одну сторону.

Восьмой пригнулся, посмотрел вдоль вектора.

— На запад, — сказал. — От Среднеуральска. Километров двести двадцать. По карте — это точка в районе Аркаима.

— Аркаим, — повторила Терапевтка. — Это древнее городище в Челябинской области.

— Это древнее городище, — согласился Восьмой. — Я давно знал, что там что-то есть. Капище, на которое мы обычно ездили — оно ближе, под Среднеуральском, в лесу. Это капище — резервное. А Аркаим — главное. Видимо, в момент рождения Великана нужно стоять там.

— Сорок девять дней до окна, — сказал Чет. — Точка — Аркаим. Окно — четыре двадцать. Это что у нас получается дата?

Программистка достала телефон, посчитала.

— Сегодня — пятнадцатое марта две тысячи двадцать пятого. Плюс сорок девять — третье мая. Окно — четыре двадцать утра, как в наших снах сказал шар. То есть третье мая две тысячи двадцать пятого, четыре двадцать утра по местному времени.

Они помолчали.

— Это, — сказала Молодая, — почти ровно через семь недель.

— Ровно через семь недель, — поправил Третий. — В семь недель — сорок девять дней. Я считаю: семь раз по семь.

— Семь, — повторил Восьмой. — Хорошее число. Простое.

Все на мгновение засмеялись. Это первый раз за всё, что они были вместе, они засмеялись все одновременно. Это длилось секунды три.

В этот момент — у Восьмого в кармане позвонил телефон.

Старый кнопочный, чёрный, со стёртыми кнопками. Восьмой достал, посмотрел на экран. Звонок был с номера, состоящего из одних единиц.

— Стой, — сказал.

Поднял трубку. Слушал тридцать секунд.

Положил.

Лицо у него стало — такое, которого никто из присутствующих, кроме Третьего, у него никогда не видел. Это было лицо очень собранного человека, который только что услышал о том, что у него рухнула половина дома.

— Что, — сказала Молодая.

— Только что, — сказал Восьмой. — Только что в Калифорнии запустили промышленную версию модели. На два месяца раньше, чем планировали публично. Это не та, которую запустили в начале месяца. Это новая. Третий уровень. Я знал, что она будет, но я не знал, что её включат сегодня.

— И что это для нас?

— Это для нас то, что пятнадцать процентов сборки нервной пластины Великана прошли за последние шесть часов. До этого было около трёх процентов. Мы прыгнули с трёх до восемнадцати в один день. И продолжаем прыгать.

— То есть сорок девять дней — может оказаться меньше?

— Может. Я не могу сказать насколько. Третий?

Третий посмотрел на свой билет, прищурился.

— Это сложно. Если так — то возможно, что окно сместится на тридцать пять-сорок дней. Возможно, на тридцать. Я не знаю точно. Я обновлю расчёты к ночи.

— Нам лучше выезжать в Аркаим раньше, — сказал Чет.

— Нам лучше выезжать сейчас, — сказала Молодая. — Сегодня. Через час.

Восьмой поднял на неё глаза. Помолчал.

— Если поедем сегодня — пропустим Военного и Дворника. Они приедут вечером. Без Военного у нас не будет прикрытия в момент окна. Без Дворника не будет точного времени.

— Тогда мы уезжаем завтра, — сказала Терапевтка. — Сегодня — собираемся, ждём их, обсуждаем. Завтра — на двух машинах. Через две недели мы уже на месте, осваиваем точку, ждём окна.

— Хорошо, — сказал Восьмой.

В подвале — фигура над кругом стояла. Точка светилась.

Они смотрели на неё все шестеро, и каждый — одновременно — слышал в груди одну общую ноту. Ту самую, которую штука, кукла, закладка, книжка и ноутбук начали гудеть вместе.

Эта нота — была не звук. Это была — договорённость.

Договорённость о том, что они теперь — команда. Не группа, собранная вокруг идеи. Команда, у которой есть одна частота. И на этой частоте они вместе будут стоять до третьего мая две тысячи двадцать пятого года, четыре двадцать утра, в Аркаиме.

Сорок девять дней. Может быть, меньше.

Через час Чет с Восьмым вышли наверх — встречать Военного и Дворника.

В подвале — фигура осталась стоять. Никто её не выключил. Она стояла сама. Будет стоять, пока не приедут все семеро.

В этот же вечер в гостинице на Ленина, в номере на четвёртом этаже, оператор грибницы по имени Лев — снял с правого глаза очки, медленно протёр их полой пиджака, посмотрел в окно на серую улицу. У него в груди в этот момент шевельнулось. Не от собственного движения. От движения внутри плетения, которое его удерживало. Грибница только что заметила, что в Среднеуральске собралась точка, которой в её карте города быть не должно. Заметила — и отдала Льву задачу.

Лев надел очки. Открыл ноутбук. Снял трубку и сказал кому-то на той стороне одно слово, которое сам не понял, но которое по сути значило: начинайте.