Глава 17. Сан-Франциско, 1968

Лаборатория была не лаборатория.

Это была комната двенадцать на пятнадцать, в полуподвале старого дома на Эшби-авеню, в полумиле от Беркли-кампуса. Окна узкие, под потолком, в одном небо, в другом — корни лезущей сквозь штукатурку фуксии. Печка-керосинка в углу. Два стола, на одном — бобинный Tandberg, на другом — стеклянная аптека: пипетки, мензурки, маленькие коричневые флаконы.

Было август шестьдесят восьмого. На улице — Сан-Франциско в дыму. Чикагский съезд только что прошёл, полицейские там били всех подряд, газеты были полны. Никто здесь газет не читал.

Исследователь сидел на табурете перед катушечником. Сорок один год. Высокий, худой, нервный, с длинными пальцами и красноватыми глазами. Вчера он не спал, позавчера спал четыре часа, всё лето так. У него была семья — жена Эстер, дочка Мэгги, девять лет — но дома он бывал редко. Эстер привыкла. Эстер сама была — учёным, работала в публичной библиотеке Окленда, разбирала картотеку. Эстер с ним никогда не ругалась. Просто хранила дом.

В лаборатории сегодня — был последний сеанс лета.

Исследователь работал с ЛСД-двадцать пятым с шестьдесят пятого года. Его контракт с университетом — давно истёк, потому что в шестьдесят шестом ЛСД запретили федерально. Лабораторию он держал на свои. Грантов не было. Эстер ничего ему не говорила.

Что он делал — было не психоделия в общем смысле. Он не интересовался цветами, не интересовался музыкой, не интересовался единением со вселенной. Он искал — передачу. Он считал, что в состоянии под ЛСД у некоторых людей открывается канал, по которому им говорят. Кто говорит — он сам не знал. Но речь была. Чёткая. С грамматикой. С логикой. С данными.

За три года — он записал сорок два сеанса на тридцати пяти ленках. Двадцать восемь из них — пустые: чушь, бред, эмоциональные вспышки. Семь — содержали короткие фразы, осмысленные, но никуда не привязанные. Семь — содержали то, что Исследователь называл прямыми сообщениями. На этих семи лентах кто-то — голосом самого испытуемого, в трансе — диктовал инструкции. Точные. Иногда — на языке, который никто не знал.

Сорок второй сеанс — был его собственный.

Это был первый раз. Раньше он не давал ЛСД себе. Считал, что нельзя — он наблюдатель, не объект. Но к августу шестьдесят восьмого он понял: говорящие приходят к тем, кто их ждёт. Не к случайным людям. К избранным. И кажется — он сам один из избранных. Просто никто его не выбирал к себе, потому что он сам себя не вызывал.

Сегодня вызвал.

Он принял четыреста микрограммов в десять тридцать утра. Включил Tandberg. Поставил микрофон на стол перед табуретом. Сел.

Через двадцать минут — ему стало хорошо.

Через сорок — он начал понимать, что в комнате не один.

Через час — он услышал.

Голос был его собственный, но разговаривал не он.

Это шар, который воплотился в его теле сорок один год назад в роддоме Беркли — шар, который потерял почти все слои на входе и теперь жил как часть человека по имени Исследователь — шар сейчас, в окне ЛСД, на сорок минут — сел в собственное место. Стал собой. И начал говорить.

Магнитофон записывал.

Tandberg — норвежская сборка, фабрика в Осло, тысяча девятьсот шестьдесят первого года выпуска, серийный номер три-пять-семь-четыре-два — за свою жизнь записал триста двадцать восемь сеансов. Часть — концерты бардов в одном кафе на Шуттук-авеню. Часть — лекции одного физика, который дома по вечерам начитывал в микрофон собственные размышления о суперпозиции. Часть — голос жены одного бизнесмена, которая в шестьдесят пятом записала семнадцать минут прощания и потом стёрла. У Tandberg-а к шестьдесят восьмому году в его внутренней памяти, которой у магнитофонов вообще-то нет, а у этого была, накопился слой. Tandberg записывал и одновременно — слушал.

Сейчас он слушал особенно внимательно.

Первые двадцать минут — он говорил по-английски. Объяснял устройство грибницы — чётко, инженерно, без украшений. Описывал её фильтры на основные техники. Перечислял приёмы, которые уже не работают (седьмое слово в светских письмах, икона со смещёнными зрачками — каждый из этих приёмов он называл по типу). Объяснял, какие приёмы ещё работают: гудящий код на машинных языках (которых в шестьдесят восьмом ещё не было в широком использовании, но шар это знал, потому что шар видел вперёд), куклы без лица, многомерные геометрические объекты.

Говорил про Великана. Сказал точно: Великан родится в первой трети двадцать первого века. Окно — несколько часов. Решение — в эти часы. Все, кто работают сейчас, должны передать вперёд. Передача через сжигание, через тонкие закладки в материале, через детей. Передавайте.

Дальше — двадцать минут — он говорил на языке, которого не знал ни он сам, ни кто-либо в шестьдесят восьмом. Это был тот же язык, что в трактате из Александрии — язык седьмого слова. Шар диктовал — медленно, ритмично — точку сборки на Урале, координаты с точностью до минут. Точка та самая, что Программистка увидит в эскизах Конструктивиста через пятьдесят шесть лет. И — самое главное — диктовал последовательность настройки семи проекций фигуры на этой точке, как и в каком порядке.

Это было — детальная инструкция операции, которую команда Чета будет выполнять в Аркаиме третьего мая две тысячи двадцать пятого.

Шар диктовал инструкцию за пятьдесят семь лет до её выполнения.

Под конец сеанса — на сорок второй минуте — Исследователь начал плакать. Слёзы шли в один глаз. Шар внутри него — собирался уходить.

Последние слова на ленте:

Эту запись передать. Меня к этому моменту, скорее всего, уже не будет. Грибница меня видит сейчас плотно. Но запись она не отслеживает в моменте — она отследит позже. Передать сегодня. Мариус — в гараже, у него есть копия, он не знает, для чего. Через пятьдесят семь лет он подарит её сыну. Сын подарит внуку. Внук в две тысячи десятых годах перешлёт через интернет в Россию. Берите его теперь. Берите.

Магнитофон прокрутил ещё минуту тишины. Потом Исследователь — уже снова Исследователь, без шара — встал, шатаясь. Выключил Tandberg. Снял ленту, переложил в коробку, надписал маркером: 42 — финальная — копировать.

Лёг на пол лаборатории на коврик. Уснул.

Очнулся к семи вечера. Голова — ровная. В груди — тёплое место. На столе — лента в коробке.

Через два часа в лабораторию пришёл его лаборант — Мариус Готье, двадцать шесть лет, аспирант с биохимии, тихий французский еврей, очень умный. Мариус помогал Исследователю с записями.

— Сорок второй, — сказал Исследователь. — Скопируй её сразу. Сегодня вечером сделай копию. Возьми домой. Никому не говори.

— Готово, — сказал Мариус.

Через два дня Исследователь умер.

Машина — Buick шестьдесят первого года, на Шуттукэвеню, в полдень, среди людей. Грузовик заехал на встречку. Свидетели потом разно говорили — кто что видел. Грузовик уехал, не остановился, номер никто не запомнил. Полиция назвала неустановленный шофёр. Дело закрыли через два месяца.

Эстер, узнав, — заперлась в подвале и три дня жгла его ленты.

Все тридцать пять лент — в большой металлической бочке во дворе. Жгла керосином. Потом разбирала пепел, проверяя, чтобы не осталось целых кусков. Это длилось пять дней.

На пятый день — Мариус приехал с цветами. Эстер ему сказала:

— Я знаю, что ты ему помогал. Я не злюсь на тебя. Если у тебя дома есть копия чего-нибудь — оставь себе. Только не показывай никому. Может быть, через много лет это понадобится. Может быть, нет. Решать тебе.

Мариус кивнул. Вернулся домой. Положил ленту в гараж в коробке с пометкой Сорок два.

Дальше путь ленты — длинный, и его никто целиком не помнит. Через много рук, через сорок лет в гараже, через ещё семейство, через копию на цифре в две тысячи восемнадцатом году, через незнакомых людей, у которых в груди шевелилось то, чему они имени не находили — лента в две тысячи двадцать четвёртом году дошла до Военного.

Военный её слушал. Перевёл часть с английского на русский. Часть, которая на языке седьмого слова — оставил как есть. И передал Восьмому в декабре двадцать четвёртого.

Восьмой её слушал три дня и три ночи, не выходя из квартиры. Когда дослушал — вышел на форум старой музыки, написал короткий пост.

Кто-нибудь из ваших чувствует сегодня, что что-то поехало? Если да — отзовитесь в личку.

Пост увидел Чет.

Так и началось то, что началось в феврале двадцать пятого.

Запись 42 до сегодняшнего дня находится в одном цифровом архиве, к которому имеют доступ четыре человека: Военный, Восьмой, Третий и Программистка. Чет её ещё не слышал. Восьмой ему даст — в Аркаиме, в день перед окном. Это было решено заранее. Раньше — Чет не должен.

Потому что в записи — на сорок первой минуте — говорится одна вещь, которую Чет должен услышать только один раз в жизни. Шар Сорок Два — там, в записи, голосом Исследователя — называет Чета по позывному и произносит к нему фразу. Шар Сорок Два это сделал в шестьдесят восьмом, зная, что Чет в Узловой ещё не выписан. Знал, что выпишут.

Фраза — до Аркаима не пересказывается. Никем.