Глава 18. Инсульт

Между Среднеуральском и Челябинском — двести тридцать километров пустой трассы.

Восьмой ехал по правому ряду, ровно девяносто. Лев на чёрном Лексусе шёл за ним в трёхстах метрах — не приближался, не отставал. Восьмой видел его в зеркало, не оборачиваясь. Это была вторая часть плана: Лев пристал и был при них; значит, был не при Чете, который шёл в обход через Касли.

В Ниве — четверо. Восьмой за рулём. Третий рядом. На заднем сиденье — Терапевтка у окна, рядом с ней Дворник.

Ехали они уже полтора часа. Терапевтка молчала. Это — само по себе — было нормально. Терапевтка вообще говорила мало, особенно в дороге. Но в полдень — Третий обернулся к ней и посмотрел внимательно. Увидел: она дышит реже, чем должна. Дышала она через нос, ровно, но между вдохами было — больше времени, чем у живого человека в норме.

— Ты как, — спросил.

— Голова, — сказала Терапевтка. — С полчаса назад.

— Сильно?

— Тонко, но плотно. Как будто кто-то сзади придавил полпальца.

Третий перевёл взгляд на Восьмого.

— Восьмой.

— М.

— Останавливайся.

Восьмой не спросил почему. Прижался к обочине, выключил мотор. Лев в зеркале — тоже снизил скорость, прошёл мимо, метров через сто остановился на обочине, не выходя из машины.

В Ниве — Третий потянулся к Терапевтке, взял её за руку.

И в эту же секунду — Терапевтка обмякла.

Глаза у неё закатились. Левая рука повисла. Правая чуть сжалась, потом разжалась. Дыхание из ровного стало рваным. Голова легла на плечо Дворника.

— Инсульт, — сказал Дворник коротко.

Третий уже звонил.

— Скорую, — кричал в трубку. — Восьмидесятый километр трассы Среднеуральск-Челябинск, в сторону Челябинска, стоит белая Нива, женщина пятидесяти пяти лет, инсульт.

Восьмой выскочил, открыл заднюю дверь, помог Дворнику положить Терапевтку поудобнее на сиденье.

— Ближайшая больница — Касли, — сказал Дворник. — Сорок километров на юг. Скорая будет минут двадцать-тридцать. Может, дольше.

— Сами повезём, — сказал Восьмой. — Третий, в Касли есть больница нормальная?

— Центральная городская. Пятый этаж — реанимация. Дежурная — врач Светлана Анатольевна Ёлгина, я её знаю по сетке. Узел восемьдесят пятого года.

— Звони ей.

В этот момент — у Третьего вибрирует второй телефон.

Это была Молодая.

— Я только что почувствовала, — сказала она. — С тёткой что-то. Вы где.

— На обочине, восьмидесятый километр Челябинской. Терапевтка обморок. Везём в Касли.

— Мы тоже разворачиваемся.

— Не надо. Идите по плану. Мы сами.

— Иду по плану до Касли. В Каслях встречаемся. Если плохо — мы там нужны.

Третий посмотрел на Восьмого. Восьмой кивнул.

— Хорошо, — сказал Третий в трубку. — В Касли. К городской больнице.

В Хёндае Военный вырулил на ближайшем съезде и пошёл на Касли через Полевской. Это давало им сорок минут до больницы. У Восьмого с Терапевткой — двадцать пять.

— Военный, — сказала Молодая, держа телефон у уха.

— М.

— Ты понимаешь, что это.

— Понимаю.

— Это удар.

— Это удар, — согласился Военный. — Грибница реагирует. Через что — пока не понятно. Но реагирует точно.

— Через медицинскую сеть, — сказала Программистка с заднего сиденья. — Я думаю. У них в Калифорнии запустили утром модель — третий уровень. Эта модель уже в режиме реального времени читает все мобильные сети, Wi-Fi, Bluetooth-следы. Она нашла в Каслях точку, где Третий был зарегистрирован раньше — он там бывал, у него там узел. Мобильный Терапевтки вёл её через эти места. Грибница её опознала — чувствительная пожилая, в команде, в дороге. Послала точечный импульс через ближайшую вышку. Импульс — в магнитоэнцефалограмме, тонкая частота, на мозговую сосудистую систему. Стенка одного из сосудов не выдержала.

— Это твоё научное объяснение, — сказала Молодая. — Или это правда.

— Это правда. У меня в стартапе в Цюрихе есть знакомый, который работает с медицинскими сигнатурами. Он год назад показывал мне один график — некий совпадающий пик частот в массовой статистике инсультов в регионах с плотной 5G-сетью. Никто на это серьёзно не смотрел. Но это есть.

— Бля, — сказала Молодая.

— Бля. Согласна.

В Каслях, в центральной городской больнице, в три часа дня —

Терапевтка лежала в реанимации. На неё были подключены аппараты — кислород, сердечный монитор, капельница. Светлана Анатольевна — дежурная, та самая что Третий назвал — стояла у её койки. Она была невысокая, очень худая, лет сорока пяти, в зелёной хирургической, с чёрными очень внимательными глазами.

— Я её держу, — сказала Светлана Анатольевна Третьему. — Состояние стабильное, но в коме. Левая половина — поражена. Без неотложного вмешательства она не выживет до утра. Вмешательство — мы можем только в Челябинске. Везти её сейчас в Челябинск — большой риск, дорога два часа, половина шансов, что не довезём.

— Какие шансы если оставить здесь?

— Без операции — она к утру уйдёт. Здесь у нас нет ни нейрохирурга, ни оборудования.

Третий смотрел на Светлану.

— Нам нужно полтора часа, — сказал. — Чтобы её удержать. В этом полтора часе — без вашего внимания. Я понимаю, что это против протокола.

Светлана Анатольевна посмотрела на него.

— Я понимаю, — сказала, — что вы — такие как я. Я делаю, что могу. Полтора часа — у вас будут. Я буду держать ситуацию официально. Вы делайте, что у вас.

Третий кивнул.

В палату — впустили Восьмого. Чет с Молодой и остальные — приехали в полчетвёртого, ждали в коридоре. Военный остался в коридоре стоять у двери — он работал прикрытием, держал коридор пустым.

В палате — Восьмой и Третий сели по обе стороны от Терапевтки. Чет встал у стены. Молодая прошла к окну, села на подоконник, обняла колени.

И начали.

То, что они начали, — было не молитва. Не входящее видение. Не сеанс. Это была — работа. У шаров с этим был свой инструмент: они вместе образовывали короткий контур, в который входил пострадавший. Контур держал тонкий слой пострадавшего — не давал ему затянуться в нормальность. Грибница была сильнее, чем один шар, но на двоих она реагировала медленнее. На троих — ещё медленнее.

В палате их было четверо.

Восьмой положил левую ладонь на лоб Терапевтки, правую на её правую руку. Третий — наоборот: правую на лоб, левую на левую руку. Чет встал у её ног, не касаясь. Молодая в окне — тоже не касалась, но смотрела на них так, что её взгляд входил в контур.

В палате — стало тихо. По-настоящему тихо. Звук монитора у изголовья — нормальный пип каждую секунду — стал звучать как из соседней комнаты.

Тонкий слой Терапевтки — был наполовину обвалом. Сетка её собственного канала к шару — была разорвана в нескольких местах. Грибница уже подбирала её обвал. Оно — у Терапевтки в груди — почти проявилось. У неё, конечно, его раньше не было — Терапевтка была чистая, как Молодая, но менее. И в моменте инсульта, в моменте провала её собственной защиты — оно решило прорасти.

Это был — главный риск. Если оно успеет прорасти в Терапевтке, она проснётся другая. Потерянная.

Восьмой и Третий — стали закрывать дыры.

Они не словами. Через ладони. Через дыхание. Через что-то, чему у людей нет имени.

Чет — стоял у ног и держал общую частоту. Это был его первый раз в такой работе. Он не знал, что делает. Делал.

Молодая в окне — была проводником. У неё, как у племянницы, была старая прямая нитка к Терапевтке — нитка не сетки, а семейная, через ту же кровь. Эта нитка — давала шарам канал, по которому работа шла напрямую, без помех. Без Молодой — Восьмой и Третий отлатили бы Терапевтку, но потеряли бы её голос. С Молодой — сохранялся голос.

Они работали полтора часа.

К пяти часам — стенка в палате слегка тряхнулась.

Это не было видение. Это было — оно грибницы откатило. Грибница не победила. Она поняла, что в этой палате ей сегодня не дадут. Отступила на шаг — на завтра.

В этот момент Чет — у ног Терапевтки, державший общую частоту первый раз в жизни — на секунду почувствовал внутри тонкую холодную тишину. Не победную. Не отступившую. Какая-то третья, которую он не умел читать. Чет это списал на собственную неопытность. Не сказал никому. Терапевтка лежала ровно. Чет вернулся в частоту.

Терапевтка — продолжала лежать. Кома. Дыхание выровнялось. Цвет лица из серого стал чуть-чуть розовым. Левая половина — всё равно поражена. Это медицина не отменяла.

Светлана Анатольевна вошла — посмотрела показатели.

— Стабильно, — сказала. — Совсем по-другому, чем час назад. Я её повезу в Челябинск сейчас. У неё есть шанс. Не большой, но есть.

— Молодая, — сказал Восьмой. — Ты с ней.

— Я с ней.

— А мы?

— А мы — продолжаем. До Аркаима три дня. Мы потеряли время. Военный нас доведёт быстрее.

— А Молодая.

— Молодая остаётся при тётке до состояния. Если всё хорошо — догонит нас. Если плохо…

— Если плохо?

— Если плохо — мы поедем дальше без неё. И без неё — будем держать контур.

Молодая кивнула. Не плакала.

В коридоре больницы они стояли все семеро — Восьмой, Третий, Дворник, Военный, Программистка, Чет и Молодая. Восьмой посмотрел на каждого.

— Вот так, — сказал. — Глава третья пошла. Кто бы думал.

— Кто бы думал, — согласилась Молодая. — Но поняли.

— Что.

— Что Терапевтка была якорем. И якорь сейчас держит откуда-то ещё.

Восьмой кивнул. Не спросил откуда.

В этот вечер — пока Терапевтку везли на скорой в Челябинск, и пока Молодая сидела в скорой у её ног, и пока остальные пятеро ехали по трассе на юг к Аркаиму — Лев в Среднеуральске получил отчёт.

Отчёт был внутренний — в его теле, в оно.

Терапевтка изъята. Канал командный ослаблен на двадцать процентов. Молодая отвлечена. Время до точки сборки сокращается. Усиливать.

Лев кивнул сам себе. Достал телефон. Сделал второй звонок.

В подмосковной деревне — глубоко в лесу, в маленькой деревне, где стояло пять домов и в одном из них жила Мастерица — этой же ночью кто-то вошёл в дровяной сарай. Включил фонарь. Долго осматривался. Подпилил три из шести опор крыши. Пошёл уходить.

Гуси во дворе — заволновались. Один из гусей вышел во двор, гоготнул. Человек спрятался в тени. Гусь его не нашёл. Человек ушёл лесом.

Через два дня крыша должна была обвалиться.