Глава 19. Передача

Челябинская областная больница, реанимация неврологии, второй этаж.

Молодая сидела у койки Терапевтки уже двадцать восемь часов.

Кресло — синтетическое, в палату принесли из соседнего кабинета. Кофе — в пластиковом стаканчике на тумбочке, остыл давно. Книга, которую Молодая взяла с собой почитать, — лежала закрытая. В книге она прочла за двадцать восемь часов одну страницу и ту не помнила.

Терапевтка лежала. Дыхание — ровное, через трубку. Глаза закрыты. На голове бинт, в руке капельница, на пальце — клипса оксиметра. На мониторе — пульс шестьдесят два, сатурация девяносто восемь, давление сто двадцать на семьдесят пять. Всё стабильно в медицинском смысле.

Левая половина — поражена.

Лечащий врач — высокий усталый человек лет сорока, по фамилии Самойлов — приходил два раза в день. Объяснял спокойно. Есть отёк, дальше посмотрим. Через два дня — выводим из медицинской комы. Если хорошо — переведём в палату. Если нет — продлим. У вашей тётки шансы — пятьдесят на пятьдесят.

— Это много, — сказал он. — Если бы вы её привезли позже — было бы пять-семь процентов.

Молодая кивнула.

В двадцать восемь часов — была пятница, ночь, второй час. Дежурная медсестра — Татьяна Николаевна, плотная женщина лет шестидесяти, с уставшими добрыми глазами — час назад принесла Молодой плед и кружку чая.

— Спите, — сказала. — Я вас разбужу, если что.

Молодая попыталась. Не получилось. Закрыла глаза, через минуту открыла — потому что в комнате что-то поменялось.

Терапевтка — лежала так же. Но в комнате — стал тоньше воздух.

И Терапевтка открыла глаза.

Не широко. На один полудюйм. Но открыла.

Молодая встала. Подошла. Села на краешек койки.

Терапевтка медленно повела взглядом. Нашла лицо Молодой. Зрачки — расширились на момент, как при узнавании. Левая половина лица оставалась неподвижной — половина, поражённая. Правая — попыталась улыбнуться. Получилось еле-еле. Один уголок рта поднялся на миллиметр.

Голос она использовать не могла — трубка. Но дышала ровнее.

Молодая взяла её правую руку.

Рука была — холодная, почти ледяная. Молодая накрыла её своими двумя ладонями.

И в эту секунду — Терапевтка передала.

Это было не слово, не образ, не голос. Это был — перевод функции. У Терапевтки внутри, в её тонком слое, было — то самое якорное место, через которое она держала клиенток сорок лет. Эту функцию у шаров и узлов передавать было сложно — обычно она привязана к телу, и со смертью тела теряется. Но Терапевтка была — не молодая, и она уже давно держала эту функцию плотно, и сейчас она снимала её с себя и клала в руки Молодой.

Молодая почувствовала — не больно — как у неё в груди разогрелось место под левой ключицей. То самое, в котором у Программистки разогрелось от таблички VAT 7733 в Берлине. У Молодой — оно разогрелось от ладони тётки.

Внутри этого тёплого места — что-то опустилось. Тяжесть. Не плохая тяжесть. Тяжесть инструмента, который теперь твой и за который ты теперь отвечаешь.

Молодая закрыла глаза.

Когда открыла — увидела, что Терапевтка уже снова закрыла свои.

Дыхание — стало реже.

Молодая держала её правую руку.

Потом — медленно — Терапевтка выдохнула в последний раз.

И не вдохнула.

Монитор у изголовья — пиикнул один раз, длинно. И пошёл ровной линией.

Молодая не отпустила руку.

Через минуту — в палату вошла Татьяна Николаевна, посмотрела на монитор, посмотрела на Молодую. Не выключила. Ничего не сказала. Подошла, тронула Молодую за плечо.

— Хорошо, — сказала. — Хорошо. Она перешла. Вы держите её.

— Я держу.

— Я через десять минут вернусь.

Татьяна Николаевна вышла.

В палате — стало тихо иначе. Не той тишиной, что десять минут назад. Эта тишина была — с присутствием. Терапевтка, тело которой лежало на кровати, в это присутствие не входила. Она была — где-то в другом месте. И Молодая знала, где: в том самом сне, который Чет и Молодая видели прошлой ночью.

Серый шар над красной водой. Лодки.

Терапевтка теперь — там. На одной из лодок. И эта лодка — рядом с лодкой Молодой.

Молодая подержала руку тётки ещё минут десять. Потом аккуратно положила её обратно на простыню. Сложила обе руки тётке на грудь.

Села в кресло.

Достала телефон. Набрала Восьмого.

Восьмой ответил со второго гудка. Он не спал.

— Восьмой.

— Слышу.

— Тётка только что перешла.

Восьмой молчал секунд пять.

— Молодая, — сказал. — Прими мои.

— Принимаю.

— Ты держишь?

— Я держу. Она передала мне функцию.

— Я знаю, что передала. Я почувствовал двадцать минут назад. Это значит, что у нас в команде сейчас — Терапевтка через тебя. Это значит, что ты теперь — не проводник, а якорь. Ты понимаешь, что это значит.

— Я понимаю.

— Это значит, что в Аркаиме — ты не просто стоишь рядом. Ты — держишь контур. Это самое тяжёлое место. Ты теперь то, что Терапевтка держала бы. Ты можешь.

— Могу.

— Я знаю, что можешь. Поэтому Терапевтка тебе и передала. Она знала, кто из нас может держать. И знала, что её сегодня ночью не станет — на тонком слое это видно за день вперёд. Она успела передать.

— Я её догоню. Через сутки. Похороны я возьму на себя — у меня есть знакомые здесь, помогут. Тело — кремировать. Прах — в Москву, в её квартиру. Договорено заранее, она мне в декабре говорила.

— Хорошо. Через сутки в Аркаиме.

— Через сутки в Аркаиме.

Молодая положила трубку.

Ещё минут десять она сидела молча.

Потом — встала. Поправила тётке волосы — серая коса лежала на плече, как при жизни. Поцеловала её в лоб. Один раз.

Вышла из палаты в коридор.

Татьяна Николаевна была у поста, что-то записывала.

— Всё, — сказала Молодая. — Заполняйте бумаги, я сейчас вернусь, подпишу.

— Хорошо.

Молодая прошла по коридору, спустилась на первый этаж, вышла на улицу.

На улице — было два часа ночи. Челябинск — серый, в редком снегопаде. Лампы фонарей делали снежинки золотыми.

Молодая прошла десять метров от больницы. Села на лавочку у входа, под жёлтый фонарь.

И только сейчас — заплакала.

Плакала тихо. В один глаз. Минут двадцать. В груди — разогретое место не остывало.

Через двадцать минут — у неё над лавочкой остановилась машина. Это был чёрный Хёндай Военного. Военный выехал, как только узнал, час назад. Доехал быстро — у него были свои дороги.

Он молча открыл пассажирскую дверь. Молодая встала. Села.

— Куда, — сказал Военный.

— В морг сейчас, — сказала Молодая. — Подписать бумаги. Потом — кремация, послезавтра. Прах — в Москве. Я сейчас не еду в Аркаим. Сначала похороны.

— Хорошо.

— Военный.

— М.

— Я держу, — сказала. — Слышишь?

— Слышу.

— Это новое.

— Я знаю.

Они посидели минуту молча. Снег падал на лобовое стекло, дворники стояли неподвижно.

— Военный, — сказала Молодая. — Один вопрос.

— М.

— Когда ты отказался выстрелить в того ребёнка — ты понял в эту секунду, что ты — кто?

Военный посмотрел на неё. В первый раз за всё время, что Молодая его знала — он улыбнулся не одной стороной рта, а двумя.

— Я понял, — сказал. — В ту секунду я как раз и понял.

— Так же, как я сейчас.

— Так же.

Они посидели ещё минуту.

Потом он завёл машину, и они поехали в морг.

В палате реанимации — на койке — Терапевтка лежала спокойно. Татьяна Николаевна закрыла ей глаза, поправила одеяло. Открыла окно на пять минут — чтоб душа вышла, как она это делала всегда, не зависимо от того, верила или нет. Закрыла. Включила тихонько свет на ночной режим.

В этот же час — в Аркаиме, в маленькой гостинице у въезда, Восьмой сидел на кровати и смотрел в окно. У него на тумбочке — лежал старый кнопочный телефон. Он только что положил трубку.

— Слышу тебя, — сказал он в пустую комнату. — Слышу.

Это он сказал не Молодой. Это он сказал — Терапевтке, которая теперь была на том самом месте — в серой воде у серого шара — куда у Восьмого был свой канал.

Терапевтка через канал не ответила словом. Ответила — присутствием.

Этого было достаточно.

Восьмой закрыл глаза. Ровно подышал. Через минуту встал и пошёл будить остальных.

В Аркаиме до окна — оставалось четыре дня.

И одна ночь.

И четыре часа двадцать минут.