Глава 20. Афон, 1438

Накануне — монаху приснился сон.

Это была ночь со среды на четверг, в начале июня. В келье — четыре аршина на пять — стояли только лежак, аналой с книгой и икона Богородицы. На полу — глиняный кувшин с водой. Окно — узкое, выходило на запад, на каменный обрыв, под которым тёмное Эгейское море. В шесть вечера — монах поел сухарей с маслом, прочёл повечерие, лёг на лежак и заснул сразу.

Звали его — нет. У афонских монахов имя в миру не использовали, монашеское имя — было его, в Великую схиму он не входил, оставался в малой — но в этом монастыре традиции были такие, что и малая называлась только в храме. В келье — он был без имени, перед собой и Богом.

Тридцать восемь лет ему было. В Афоне — двенадцать лет. До Афона — учился в Константинополе при Патриархе.

В сне — он увидел место.

Не похожее на Афон.

Степь. Открытая, без леса, без гор. Земля красная, как глина у одного из его деревенских пастбищ далеко в Болгарии. На земле — каменные стены, низкие, ровные, расходящиеся кругами. Семь концентрических кругов. Это древние развалины города, которого монах в реальной жизни никогда не видел.

В центре кругов — было светло. Не от солнца. Свет шёл отдельно, изнутри земли.

Вокруг светлой точки стояли семеро.

Монах в сне их видел отчётливо — людей не своего времени. Одеты они были странно. На троих — куртки из материала, который монах не знал, без рукавов или с короткими рукавами, разноцветные. На двоих — длинные одежды, тёмные. На одном — куртка тяжёлая, на одной женщине — пальто длинное.

Монах их не знал. Но он почувствовал — эти люди делают то же, что я делаю. Не сейчас. Через долгое время. Но то же.

Один из семерых — стоял ближе всех к свету. У него в руках — была штука. Сложная, металлическая, с шариком на ниточках. От штуки шёл свет — тоненький, нежный, кверху.

Один из них — был очень высокий, очень худой, очень старый. Лицо длинное, тонкие губы, большие прозрачные голубые глаза. Он смотрел в сторону монаха. Хотя монаха в сне не было — он был только наблюдатель. Старик — смотрел ему. Улыбнулся уголком губ. Кивнул.

— Передавай, — сказал старик. — Завтра. Передавай.

И сон — кончился.

Монах проснулся в три часа ночи. В келье — было сумрачно, лампадка горела ровно. Он сел. Не понимал — что произошло. Никогда раньше он таких снов не видел. Снов вообще он почти не видел — у монахов спать положено крепко, без видений. Виде́ния — это знак или болезнь. Если знак — благодарить. Если болезнь — поститься и просить братьев о молитве.

Он решил — это знак.

Не пошёл к старшему. Не пошёл к духовному отцу. Решил — завтра увижу.

Утром — в пятницу — он вышел в скрипторий и сел на своё место. Перед ним лежала рукопись, привезённая из Антиохии шесть месяцев назад. Старая. Бумага ломкая, в одних местах — выцветшая. Рукопись — астрономический трактат, четвёртого или пятого века по Рождестве. Монах её копировал по частям, на новой бумаге, чистым уставом. Начал три месяца назад. Закончил половину.

В этот день — он переписывал страницу с продолжением комментария к движению Сатурна.

Дошёл до того места, где должен был ставить новый инициал.

И в эту секунду — у него задрожала рука.

Не от дрожания. От узнавания. Это был тот самый момент — про который ему сказал старик в очках во сне. Передавай. Завтра.

Монах отложил перо.

Помолился — короткой молитвой, в один вдох.

Снова взял перо. И — поставил инициал.

Не по правилам. По красоте. Инициал — буква Альфа — он сделал с длинной перекладиной, которая заворачивалась в тонкое плетение. Плетение — повторяло одну фигуру, которую он во сне не видел явно, но которая была там, в воздухе вокруг семерых, в круге света. Тонкая многомерная фигура. На бумаге — он мог её показать только тенью, в плетении.

Это плетение — заняло у него четыре часа.

К вечеру — он закончил.

Положил рукопись на полку — на сушку. К завтрашнему дню чернила должны были высохнуть. Сам — пошёл на повечерие.

Дальнейший путь рукописи — в эту главу не входит. Она уйдёт в Метеоры, оттуда в Англию, оттуда в Манчестер. На неё посмотрят тридцать восемь человек. Четверо из них заплачут. Один из четверых — будет важен.

Этого важного — звали бы по-английски Edward Carter. Тридцать два года, аспирант Манчестерского университета, специалист по раннехристианским астрономическим текстам. В две тысячи двадцать втором году он будет писать диссертацию, и среди прочих манускриптов его попросят посмотреть Greek MS 412.

Эдвард сядет в библиотеке. Откроет страницу с инициалом Альфа. Посмотрит.

В груди у него — у которой раньше анатомии не было, а теперь оно было лёгкое — что-то вдвинется. Эдвард сначала почувствует сосновую смолу на ладонях. Потом услышит звук — тонкий, как одна нота на расстройенном Bechstein. Потом — заплачет в один глаз.

Промокнёт глаз рукавом. Сделает фотокопию страницы — это разрешено, для научных целей. Унесёт в кабинет.

Расшифровывать инициал он не будет в этот день — ему страшно. Просто положит фотокопию в папку, папку положит в стол.

В декабре две тысячи двадцать четвёртого, Эдвард — у которого к этому моменту уже не будет оно в груди (оно ушло, странно, в один день полгода назад, и Эдвард к этому привык как к тому, что больше не курит) — будет в Лондоне на конференции. На постере одного из участников он увидит — случайно, в углу — ту же фигуру, что плетение в инициале на Афонской рукописи. Маленькую. На постере — сноска: из эскизов раннего русского конструктивизма, фонды Третьяковской галереи.

Эдвард напишет в Москву. Запросит у Третьяковки доступ к эскизам.

Через два месяца — он будет в Москве, в зале графики. Посмотрит. Увидит то же плетение. И поймёт — что они совпадают. Афонский инициал и конструктивистский эскиз — изображают одну фигуру.

Он сразу попытается опубликовать статью. Вокруг — никто из его коллег это не примет всерьёз. Совпадение, скажут. Параллельные традиции. Архетипический мотив. Эдвард будет настаивать.

В апреле две тысячи двадцать пятого Эдвард прилетит в Россию на археологическую конференцию в Челябинске. В программке найдёт незнакомое имя: Дворник. На перерыве подойдёт. Дворник посмотрит на него теми самыми прозрачными голубыми глазами, которые умеют считать. Эдвард скажет про инициал. Дворник кивнёт. К вечеру они оба будут ехать в Аркаим.

В машине Эдвард будет молчать. Он уже всё понял.

В семьсот лет назад, в Афоне, монах закончил инициал, отложил перо и пошёл на повечерие.

Этим вечером он съест сухарей с маслом и ляжет на лежак. Утром встанет в скриптории и сядет копировать ту же рукопись дальше — следующую страницу, обычным уставом, без украшений. Никаких больше плетений в этой жизни он не нарисует.

Прожил он ещё двенадцать лет. Все двенадцать — копировал, молился, ел сухари с маслом, гулял по обрыву над морем. Внутри знал: то самое — было сделано в один час пятницы в начале июня. После того часа делать в этой жизни было нечего. Жил.