Глава 21. Бабка

Утром в субботу — на третий день после того, как кто-то подпилил три опоры дровяного сарая — Мастерица проснулась в шесть и сразу пошла во двор.

Ночью в деревне был ветер. К утру — ветер унёс на восток, осталось низкое серое небо, прозрачный мартовский холод, снег ноздреватый. Гуси во дворе — все шесть — сидели в углу, прижавшись друг к другу. Их это место было не их любимое. Любимое — у крыльца. Сейчас — в углу. Гуси были — испуганные.

Мастерица посмотрела на них.

— А, — сказала. — Понимаю.

Прошла к сараю. Дверь сарая — сама. Открыла. Посмотрела внутрь.

В сарае — у стены — лежали чурки берёзовые. Над чурками — балки крыши. Балки лежали на шести опорах. Три из них — в дальнем углу — были подпилены. Не насквозь, на три четверти. Достаточно, чтобы при первой нагрузке — снеге, ветре, тяжёлой ходьбе — они переломились, и крыша рухнула.

Мастерица постояла секунду. Потом — кивнула сама себе.

В груди под левой ключицей — что-то тоже кивнуло. Спокойно, без удивления, как будто там, внутри, об этой подпиленной крыше уже знали. Мастерица списала на возраст. У стариков давно не бывает удивления. У неё его не было лет двадцать.

Закрыла дверь сарая.

Вернулась в дом.

В доме — она зажгла лампадку у иконы. Подсыпала в печь полешко. Поставила чайник. Налила гусям воды в большую миску. Потом — пошла к полке с куклами.

Сняла с полки три куклы.

Одна — в синем платье. Эта была для Молодой. Мастерица сшила её десять лет назад, и десять лет ждала, кому. Десять лет назад — у неё заскребло, как сказала бы она сама, и она сшила куклу. В куклу Мастерица зашила то, что нужно было — землю с её собственной могилы. Точнее — землю с того места, где её мать лежала, потому что её собственной могилы тогда ещё не было. Мать Мастерицы умерла в восемьдесят шестом году, лежала на старом кладбище под Архангельском. Мастерица в восемьдесят восьмом съездила, набрала земли в маленький мешочек. Зашила в куклу через пятнадцать лет.

Это была — смертная кукла. Их Мастерица всегда делала по-старому: для перехода. Не для того, чтобы переходить умирающему. Для того, чтобы тот, кому кукла достанется, имел в руках вход к ушедшему предку. Через эту куклу — Молодая всегда сможет позвать Мастерицу. И Мастерица — отзовётся.

Мастерица сегодня — должна была эту куклу отправить.

Положила её в простой полотняный мешочек, к мешочку прикрепила — стебелёк сухой полыни, перевязанный красной ниткой.

Вторая кукла — в коричневом ситце, с волосами из конского хвоста. Эта — для Чета. Мастерица сшила её четыре года назад, в этой ей, кроме земли (с поморского песка у Белого моря, который у неё хранился в банке с детства), зашила маленькую медную пластинку, которую её бабка получила от своей бабки, и так, по линии, эта пластинка шла. Пластинка была — старая, с одним прорезанным знаком, который никто из них не понимал. Знак — был тот же, что Конструктивист рисовал в Москве в тысяча девятьсот двадцать втором, и тот же, что писец Урука вырезал на табличке VAT 7733. По линии женской поморской — пластинка с этим знаком шла шестьсот лет.

Эту куклу — для Чета — Мастерица отправляла тоже сегодня.

Третья — маленькая, в серой ткани, без украшений. Её Мастерица сшила пятьдесят лет назад, когда ей было тридцать шесть. Для себя. Эта кукла была — её собственный смертный.

Мастерица вышла на крыльцо. Села на ступеньку. Посадила гусей рядом — все шесть. Один из гусей — самый старший, белый с серой пылью на грудке — положил голову ей на колено. Мастерица его погладила.

— Ну вот, — сказала им. — Скоро.

Гуси не понимали слов. Но они понимали настроение.

Мастерица сидела минут сорок. Потом — встала. Подошла к телефону, который у неё стоял в избе на тумбочке, мобильный, кнопочный. Нашла номер Восьмого. Позвонила.

— Восьмой.

— Слышу.

— Они подпилили мне крышу сарая. Я обнаружила утром.

Восьмой долго молчал.

— Когда они это сделали.

— Три дня назад. Ночью. Я тогда не услышала. Гуси услышали, но я уже сплю крепко в эти годы.

— Уезжай оттуда сейчас. Я заберу тебя за полтора часа.

— Я не уеду, Восьмой.

— Почему.

— Потому что если я уеду — у нас не будет точки в том квадрате карты. У нас по сетке должна быть точка-якорь между Среднеуральском и сёлами Зауралья. Я — эта точка. Я ушла бы — точка пропала бы. Грибница это просчитала. Они меня будут гнать дальше, куда бы я ни поехала. До твоей дочки они меня тоже найдут, до сестры — тоже, и я этого не хочу. Лучше — я останусь тут.

— Я тогда тебе пришлю охрану.

— Не надо охраны. Восьмой, ты меня слушай. Я — поморка, и я делаю, как делали мои. Я — пойду в сарай сегодня. Я знаю когда. Я знаю — крыша обвалится. Я сама выберу час. Тогда грибница не получит то, что хотела — она хотела меня в подавлении, испуганной, уходящей. Я ей это не дам. Я уйду — по-своему. И мой уход через мой выбор — это для нас плюс. Понимаешь.

Восьмой молчал.

— Мастерица.

— М.

— Ты уверена.

— Уверена. Я к этому шла. Куклы я уже подготовила. Молодая получит свою сегодня к ночи. Чет — завтра. У меня есть человек в посёлке, который их отвезёт. Уже договорилась.

— А ты?

— Мне нужно три часа, чтобы попрощаться с домом и с гусями. Потом — пойду в сарай. Не один. С куклой моей собственной — третьей. Это будет перенос. У нас в линии так умели.

— Бабка у моего подъезда — знает?

— Знает. Я ей утром позвонила.

Восьмой помолчал ещё.

— Хорошо, — сказал. — Я не буду тебя останавливать. Это твоё решение, и ты его сделала. Я только прошу — Молодой это сообщить я сам.

— Сообщи. Она в Москве сейчас, на похоронах тётки.

— Знаю.

— Скажи ей — кукла придёт сегодня вечером. Курьер. Она там будет узнать как открыть мешочек. Внутри — полынь, она поймёт.

— Скажу.

— Восьмой.

— М.

— Ты — всегда был хорош. Ты не вспомнил, может быть, но я тебя помнила долго. Через многие.

— Я тоже тебя.

— Прощай.

— Прощай.

Мастерица положила трубку.

Сделала чай. Выпила одну кружку.

Вышла во двор. Гуси — все шесть — ходили за ней. Мастерица повела их к лесу. На опушке — посадила всех на старое бревно. Сказала им какие-то слова — тихо, не к нам.

Один из гусей закричал — длинно, протяжно. Гусиный плач. Но Мастерица его погладила, и он успокоился.

Она оставила гусей у бревна. Одного — старшего белого с серой пылью на грудке — взяла на руки и понесла обратно к избе.

К избе — она положила старшего на крыльцо. Села рядом. Посидели вдвоём двадцать минут.

— Иди к остальным, — сказала. — Жди. Они придут.

Гусь — посмотрел на неё круглым голубым глазом. Не двинулся.

— Ну ладно, — сказала Мастерица. — Иди со мной тогда.

Встала.

Взяла третью куклу — серую, маленькую. Зажала в кулаке.

Пошла к сараю. Гусь — пошёл с ней.

В сарае — было сумрачно. Из щелей в стенах пробивались тонкие лучики света. Балки сверху лежали тяжело. Опоры — три подпиленные — стояли с виду крепко, но Мастерица их слышала. Они тёрлись. Внутри пилов — древесина уже шевелилась.

Эти три опоры — берёзовые, поставлены в семьдесят восьмом, отслужили сорок семь лет. За это время они держали крышу и слышали — каждое утро Мастерицу, идущую за дровами, каждое лето детей, которые лазили в сарай ловить мышей, каждую зиму скрип своего собственного дерева в мороз. Опоры считали себя домашними. У берёзы вообще короткая память, в этом её честность — что было год назад, она уже не помнит. Но тёплое — она помнит, и руку Мастерицы они узнавали из всех рук в мире сразу.

Сейчас они чувствовали: их подпилили чужой рукой. Чужая рука была — холодная, и в ней не было любви к работе. Это было — больно опорам, не физически, а тем самым тёплым, которое в них накопилось. Опоры в эту ночь хотели бы — треснуть сразу, чтобы избавиться от чужого пила. Они не могли — программа дерева не позволяла. Они должны были треснуть в свой час.

Час пришёл.

Когда ладонь Мастерицы — её ладонь, тёплая, та самая — легла на одну из них, и толкнула — опора обрадовалась. Это было как у уставшего мальчика, который наконец дождался команды спать. Опора лопнула с готовностью. Две другие — следом, потому что они тоже устали.

Через две секунды все три — лежали на земле. Это была — их отдача за сорок семь лет тёплого.

Мастерица села на чурку, у дальней стены. Гусь — сел у её ног. Куклу — приложила к груди, под платок.

В груди — снова кивнуло. Тёплое, согласное. Мастерица его не отделяла от себя — она была семидесяти лет, она и в груди давно не различала своё и пришедшее. Всё свелось в одно. Всё было — она.

Положила левую руку на одну из подпиленных опор.

Сказала тихо — слова, которые в её роду говорились перед уходом:

Спасибо, что носили меня. Я ухожу не своим временем, но своей волей. Берите меня туда, куда я для вас. Я с вами.

И — толкнула опору.

Опора — переломилась с глухим звуком, как ломается мокрая палка. Балки наверху — сразу пошли. Через две секунды — ещё одна опора лопнула, потом третья. Крыша опустилась.

Мастерица не двинулась. Гусь — тоже.

Через минуту — в сарае стало тихо.

Это было в одиннадцать утра в субботу.

Это сообщение — пошло по всей сетке за секунды. Кто на тонком слое работал в эту минуту — почувствовали все. Восьмой на трассе у Челябинска — сжал руль крепче. Третий рядом — закрыл глаза. Дворник — посмотрел в небо. Программистка в машине Военного — прижала ладонь к тому месту под левой ключицей, которое разогрелось ещё в Берлине.

Чет — тоже почувствовал. У него в груди, под ключицей, что-то отозвалось. Тепло. Не больно. Совсем не больно. Это было — она зашла. Куда зашла — Чет понял через две секунды: оно в его подвале, в штуке, в кукле. Теперь Мастерица была там, не как тётка, а как присутствие.

Молодая — в Москве, в крематории — в эту секунду поднимала свою тётку. То есть, поднимала урну. Урна была — горячая ещё, в полотенце. Молодая её несла к выходу.

И в эту секунду — у Молодой ослабли колени.

Она остановилась. Села на ближайшую скамью. Подержала урну на коленях.

Минут пять сидела молча. Потом — отчётливо услышала в груди голос Мастерицы. Не услышала — а получила. Голос сказал:

— Я с тобой. Открывай мешок ночью.

Молодая кивнула, никому.

К вечеру — тот человек из посёлка, который Мастерица просила, объехал на стареньком Жигули пять домов, повез в почтовое отделение Каслей две посылки. Одну — на адрес Молодой в Москве. Вторую — на адрес одной квартиры в Среднеуральске, по которому Чет в это время уже не жил, но почта была заранее переадресована — в Аркаим, в гостиницу у въезда, до востребования.

Гуси — пять оставшихся — на следующее утро ушли по тропинке в лес и больше в деревню не вернулись. Их потом видели в соседнем селе у одной женщины — она их подобрала, кормила, и они у неё прижились.

Дом Мастерицы — три дня стоял пустой. На четвёртый — местный участковый, узнав про обвал, приехал. Нашёл Мастерицу под балкой. И гуся рядом. Старший гусь — был мёртв тоже, но без видимых повреждений. Он умер от старости, точно в один час с Мастерицей.

Это была — её последняя работа.

Кукла серая — в её руке — оказалась невредимой. Её достали. Отдали в посёлок, в местный краеведческий уголок. Куклу выставили в небольшой витрине, написали под ней табличку: поморская, конец XX века, без лица, ремесленная работа. Куклу никто никогда не выставлял на продажу.

Сейчас она там и стоит. И будет стоять, пока крае­вед­ческий уголок есть.